ДЕНЬ ПОБЕДЫ. МНЕНИЕ СОЦИОЛОГА.



  Данный материал взят нами из популярного московского еженедельника «Большой Город». Публикуется в сокращении. Наши комментарии выделены красным цветом.

  Главным событием более чем тысячелетней истории России большинство ее жителей считает победу в Великой Отечественной войне. По опросам ВЦИОМ середины 90-х годов, этого мнения придерживалось 77-80% населения. К 2000 году показатели несколько подросли. Если же верить замерам декабря 2003-го, то уже свыше 85% россиян убеждены: ничего более значимого, чем эта победа, в нашей истории не было. на первый взгляд, картинка получается самая радужная: многие годы патриотического воспитания наконец-то принесли свои плоды. Однако, по мнению социологов, эти цифры говорят скорее о сужении нашего исторического кругозора, более того – о кризисе «национальной идентичности». (Это говорит о космополитизации общественного сознания постсоветского россиянина. Ведь день Победы во Второй Мировой войне является самым «общечеловеческим» из всех основных событий отечественной истории.) Так с чем же мы подходим к очередной годовщине Великой Победы? С какими именно слезами на глазах? И вообще – кто мы такие?
Об этом Павел Рыбкин беседовал с доктором философии, заведующим отделом социально-политических отношений «Левада-центра» (бывший ВЦИОМ) и единственным в стране исследователем социологии победы в великой отечественной войне Львом Дмитриевичем Гудковым.

  Павел Рыбкин: Лев Дмитриевич, объясните, пожалуйста, почему оценка Победы как главного события в российской истории вас так тревожит?

  Лев Гудков: Она тревожит меня не сама по себе, а в качестве симптома – в теснейшей связи с тем, что происходит вокруг нас. Победа – единственная позитивная точка в массовом сознании россиян. Чему же тут радоваться? (Вот именно, чему радоваться-то, если наши ветераны живут не только хуже союзников - американцев и англичан, - но и хуже собственно побеждённых, ветеранов вермахта) В списке событий, которые, по мнению опрошенных, определили судьбу страны в ХХ веке, следующие за победой в Великой Отечественной места занимают соответственно: Октябрьская революция, авария на Чернобыльской АЭС, распад СССР, массовые репрессии 30-х, афганская война, Гражданская война, Первая мировая. (Обратите внимание на то, что все эти события приходятся на советский период отечественной истории) Нетрудно заметить явное преобладание негатива. Скажем, первые многопартийные выборы в декабре 1993 года отметили только 3%, да и то сразу по их проведении. Сейчас об этом мало кто помнит. Точно так же наше сознание не удерживает ничего содержательного и из дореволюционной истории. Там вообще пустота. О чем это говорит? (Как это, "о чём"? Да всё о том, что режим Ельцина-Путина является по своей сути самым прямым правопреемником советской власти Бронштейна-Бланка - Горбачёва. О том, что вся многотысячелетняя, как христианская, так и дохристианская отечественная история для нынешних хозяев земли Русской есть всего лишь пустое сотрясание воздуха. Другое дело, что в среде бывших совков есть люди, которые прекрасно знают историю своего - не нашего - народа и ежегодно празднуют Пурим в память о событиях многотысячелетней давности. Только это не русские люди. У них другая история.) О том, что советская пропаганда, утверждавшая, что вся русская история – не более чем подготовительный этап для возникновения СССР, сработала прекрасно. (Зазомбировали...)

  Теперь несколько слов собственно о негативе – всех этих авариях, репрессиях, распадах и войнах. Хотим мы того или нет, но история России оказалась лишенной связи с частными интересами людей, а значит, и лишенной смысла. Она либо предстает в виде набора ничем не предопределенных, почти библейских бедствий, либо упорядочивается по модели индивидуального произвола: как решили отцы нации, так и вышло.

  П.Р.: Простите, но Победа тут при чем?

  Л.Г.: А при том, что ее культ лишь закрепляет внеиндивидуальное измерение истории, где от воли частных, никак не связанных с властью лиц ничего не зависит. Он закрепляет также монополию государства на некие идеальные ценности, выходящие за пределы повседневного ряда. То есть если человек чтит каких-то своих приватных кумиров, то это с его стороны эгоизм или, хуже того, отщепенство. (Иными словами, шаг вправо, шаг влево от некоей заданной режимом генеральной линии считается фашизмом, экстремизмом и т.д.) И наконец, самое тревожное: чрезмерный культ Победы отбрасывает общество назад. Но ведь так было далеко не всегда. Многие уже не помнят, но в число первостепенных праздников Победа вошла только в середине 60-х, причем скорее всего благодаря брежневскому указу, кажется, 1964 года, провозгласившему 9 мая нерабочим днем. До этого 1 Мая было куда более важным и массовым праздником. А между тем именно при Леониде Ильиче началась реставрация имперских амбиций СССР, была реанимирована точка зрения сталинского генералитета на причины войны и ее последствия (например, опять заговорили о внезапности нападения фашистов), утвержден культ ветеранов. Ничего удивительного: произошла смена власти, а значит, понадобились значимые символы, узаконивающие ее. А поскольку ничего другого к тому моменту не было, выбор пал на победу в войне. Сегодня же ее культ свидетельствует скорее о дефиците новых, скажем так, морально-антропологических разработок. (Ну вот и про антропологию вспомнили. Только вот о какой антропологии может идти речь, когда после Победы восторжествовала идеология тотального всесмешения. Рожайте, мол, чёрненьких, синеньких, сереньких в яблочко... Но природа не цирк и даже не зоопарк. Она живёт по своим законам, нарушение которых ведёт к гибели видов) То есть 9 Мая закрепляет, помимо всего прочего, еще и особый тип личности, сложившийся в советские годы...

  П.Р.: Что же это за тип?

  Л.Г.: Точного определения, наверное, не существует, но можно перечислить основные его черты. Начну несколько издалека. Как ни странно это прозвучит, но предпосылки нынешнего культа Победы возникли еще до войны, в 30-е годы. Именно тогда сталинский режим открестился от всяческой революционности и занялся возрождением имперской идеи. Вместе с тем в СССР стала складываться структура так называемого мобилизационного общества, то есть общества, всегда готового к войне с неким противником. Идея тотального противостояния переносилась на все и вся. Вспомните фразеологию тех лет – сплошные фронты: аграрный, промышленный, культурный. И сплошные битвы – за тот же урожай, к примеру. Все это служило выработке особой, мобилизационной системы ценностей. (Всё это приводило к лицемерию на всех уровнях - с низу до верху. Сначала шла пресловутая битва за урожай, потом зерно гнило от неправильного хранения, а потом правительство закупало хлеб у тех же канадцев. Забыл дяяденька социолог...) По нашим замерам, на вопрос: «В какие времена русский человек наиболее полно проявляет свои качества?» – большинство (те же 70-80%) отвечает: в трудные времена. (Ничего патологического в этом нет. Человек всегда проявляет свою истинную сущность в экстремальных ситуациях, когда надо уметь быстро и правильно принять решение, от которого зависит судьба других людей) Хорошо, конечно, что мы герои, но если серьезно, все это свидетельствует в первую очередь о презрении к обычной, повседневной жизни, которой живут все люди, но в которой русский человек почему-то совершенно лишается не только позитивных, а вообще всяких качеств.

  П.Р.: А если чуть попроще?

  Л.Г.: Попроще? Наверное, только перефразируя Декарта: «Я ненавижу, следовательно, существую». И нет ничего удивительного в том, что наряду с увеличением значимости Победы отмечается рост неприязни к инородцам, антиамериканских настроений, причем за последние два-три года – почти в полтора раза. Скажу больше: вне категории «врага» в массовом сознании вообще не происходит никакой самоидентификации. (А что тут, собственно говоря, плохого. Любой человек принадлежит к какому-либо сообществу (роду, племени, трудовому коллективу, и т.д., и выделяет он себя по принципу отличия от других. Это закономерно, потому что человеку для того, чтобы идентифицировать себя в социуме, необходимо понять, чем он отличается от других и как эти "другие" относятся к нему) В конце 80-х, к примеру, люди говорили так: «Зачем искать виноватых, если вся проблема – в нас самих». И только процентов 12-15 опрошенных открыто ненавидели евреев, татар, азербайджанцев... Это вообще было очень интересное время, я его называю периодом «черного сознания»: мы хуже всех, мы нация рабов, наша история – бесконечная цепь преступлений и т.д. Тогда 57% населения полагало, что Россия находится на задворках мира, что мы нищая, безрадостная страна и будущего у нас нет. В этом виделся залог движения вперед. (Это было время тотальной русофобии. Большинству людей было даже стыдно говорить, что они русские. У всех был комплекс неполноценности перед представителями советских республик и национальных автономий) Но как только пошли первые результаты реформ, во многом граждан разочаровавших, немедленно начался откат, и вместе с вроде бы безобидной ностальгией по застойным годам вернулись привычные ксенофобские настроения. (Не такие уж привычные. Советский русский человек был наиболее толерантным к инородцам, даже по сравнению с западноевропейскими коренными народами. Именно из-за этого русским людям пришлось так жестоко поплатиться в Чечне, а также мусульманских республиках СССР. Руский люди, в головы которых было вдолблены принципы пролетарского интернационализма, воспринимали всех других людей тождественно себе. Другое дело, что эти «другие» отнюдь не горели желанием быть «пролетарскими интернационалистами» Через это, разумеется, проходили многие страны – та же Америка, например. Но надо понимать, что многократно обруганная американская политкорректность есть величайшее цивилизаторское достижение. Конечно, она поначалу лицемерна, но ведь с течением времени все это становится нормой, влияет на поведение людей и заметно снижает уровень агрессии в обществе. (Но г-н социолог увиливает от ответа на один простой вопрос: почему политкорректными должны быть представители коренных белых народов Европы по отношению к цветным, а не наоборот. Что это за одностороннее движение?) Еще Адам Смит утверждал, что булочник или мясник будет улыбаться независимо от настроения, если рассчитывает на ваше внимание, и, соответственно, повернется к вам лучшим, что у него есть. В огороде бузина, а в Киеве Мордехай) Причем будет улыбаться до тех пор, пока это не станет уважением к себе, как к другому. У нас же от советских времен осталось не столько общество в полном смысле слова, сколько некое множество атомизированных людей, объединенных общей зависимостью от власти и такими связями, которые обеспечивают лишь самый минимум запросов и нацелены либо на элементарный комфорт, либо на выживание.(И такое положение вещей тщательно культивируется нынешним режимом. Потому что полунищей разрозненной биомассой гораздо легче управлять. Развитое гражданское общество, осознающее свои конкретные интересы, кнутом в рай не загонишь)

  Если уж совсем серьезно, то речь идет не о ряде отдельных проблем, а о системном кризисе. (А вот это точно!) И главная беда в том, что кризис, мыслимый вроде бы как явление сугубо временное и переходное, способен воспроизводиться как таковой, именно в своем «кризисном» качестве. Как заметил ректор Московской высшей школы социальных и экономических наук Теодор Шанин, переходное общество – это часто не общество в состоянии перехода, а особый тип стационарного состояния. Видимо, Россия и есть такой вот стационар. Собственно говоря, ничего не происходит, кроме медленной эрозии старых, еще советских институтов. Новое, конечно, возникает, но оно никак не может закрепиться в таких условиях. Хотите верьте, хотите нет, нужна некая критическая масса идеализма, чтобы все сдвинулось с мертвой точки. Вот только где ж его взять? (Идеалисты находяятся вне действия категорий общества всеобщего потребления, которое насаждается сейчас в нашей стране. Для того, чтобы эта критическая масса идеализма возникла, необходимо: 1. отменить ст. 282 УК РФ, или использовать её против антирусски настроенных инородцев; 2. Либерализовать закон о политических партиях. Партии должны не назначаться сверху, а вырастать снизу. Только тогда в процессе принятия решений будут принимать не только представители быввшей капээсэсовской номнеклатуры и советских спецслужб, но и настоящие представители тех или иных групп народа; 3. Отменить закон "об экстремизме". Закон не работает. Любую, даже самую умеренную оппозицию, можно подвести под него. Тем более, что в неё нет ничего насчёт реальных экстремистов - террористов, которые действуют по указке спецслужб ряда стран Запада и Востока) Вера – она горами движет, но возникает все же только внутри самого человека и больше нигде. Раньше мы надеялись на смену поколений: дескать, совки перемрут, явится племя младое, незнакомое, и жизнь наладится. Это отчасти произошло, но молодые слишком легко принимают наши завоевания и, по некоторым признакам, так же легко их сдают. Повторяю, люди хотят не луны, а того, что есть у всех и каждого. Стандарты повседневного существования, конечно, сдвигаются к лучшему, но настоящего прорыва не происходит, а элита при такой мотивации не рождается. Остается топтаться на месте, утешаясь разве что чувством все более нарастающей стабильности. (А на кладбище всё спокойненько...)

  П.Р.: А что это означает, если вернуться к теме войны и Победы?

  Л.Г.: В обществе, где война стала тематическим принципом культуры, ничего конструктивного просто и не может быть. В таких условиях другой – чаще всего враг. Его либо боятся, либо – в случае, когда враг повержен, – глумятся над ним. (Именно. Примером может быть приписывание поверженному врагу всех и всяческих грехов и юридический запрет на обсуждение некоторых тем - например, темы пресловутого "холокоста". Многие люди за рубежом сидят в тюрьме из-за того, чт попытались объективно разобрться в том, сколько же евреев на самом деле погибло в концлагерях и от чего конкретно они умерли) Опросы показывают: базового доверия к действительности у нашего человека нет, он не верит даже самым близким людям – чего уж говорить о публичных социальных институтах вроде армии, милиции или суда, которые ничем иным, кроме как систематическим унижением своих сограждан, никогда не занимались. Однако травма такого унижения может быть только ослаблена, но не изжита, поскольку когда это унижение захватывает всех членов в группе и становится обязательным, даже ритуальным (дедовщина, к примеру), возникает некоторое подобие справедливости, готовность это поддержать, более того – навязать другому. Показательно, что жертва и насильник различаются лишь фазой цикла насилия, а не по существу. Все это снимает с людей чувство ответственности, упреждая чувство вины привычной установкой «все гады». О каком тут взаимном уважении говорить?

  А между тем именно специфический статус другого как возможного партнера и лег в основу всех без исключения институтов гражданского общества, которого у нас никогда не было и которое мы вот уже почти пятнадцать лет безуспешно пытаемся построить. (На самом деле никто и не пытается построить гражданское общество. Один факт того, что администрация президента диктовала политическим партиям, каких кандидатов в депутаты можно оставлять в спмсках, а каких надо выбросить, говорит то том, что никакого гражданского общества в России не сууществует. Потому что если бы оно существовало, то при том, что более 60% населения России в той или иной степени поддерживают лозунг "Россия для русских", в госдуме должна быть мощная фракция русских националистов. При развитом гражданском обществе никто не посмел бы от имени государства называть нас, русистов, "придурками и провокаторами")

  П.Р.: Насколько я понимаю, все перечисленные нами проблемы так или иначе были опознаны по тому, как наши сограждане воспринимают победу в Великой Отечественной?

  Л.Г.: Более или менее.

  П.Р.: То есть в каком-то смысле получается, что 9 мая мы торжественно отмечаем свою сегодняшнюю несостоятельность как нации?

  Л.Г.: 9 мая мы празднуем День Победы в Великой Отечественной, больше ничего. (Хорошо сказано. Победа, и всё тут. Только всё равно ветераны побеждённой армии живут луччше...)


Павел Рыбкин

Обсудить на форуме

[НА ГЛАВНУЮ]

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru
COPYRIGHT PEOPLE NATIONAL PARTY 2003