А. К. Иванов (Сухаревский).
ПУСТЫЕ КОМНАТЫ



В конце ХХ века осуществляется грандиозный международный проект: ведущие кинокомпании мира снимают сериал «Русская революция: день за днем». Привлечен интернациональный коллектив знаменитых актеров. Единовременно, на десятках телеканалов транслируется художественное воспроизведение событий каждого дня русской истории с 1917 по 1920 год. Весь мир вовлечен в повторное переживание большевистской революции. Выделена специальная территория - «резервация» - где скрупулезно, день за днем воспроизводится прошлое. Постепенно актеры теряют грань между собственной личностью и ролью, между игрой и реальностью... Главный герой кино повести актер Алекс Петровски исполняет роль Ленина, его друг Филипп играет Николая II.

--------------------------------------------------------


Несколько минут назад поезд, наконец, пересек границу и теперь шел по территории Финляндии. Ленин, до этого все время нервно вглядывавшийся в темноту, со всех сторон обступившую поезд, теперь оживился.

Попросив у машиниста лопату, он насмешливо - бравируя своей ловкостью, поглядывал на Зиновьева: слабо, мол; стал бросать в топку уголь.

Зиновьев, который сидел на деревянном ящике неподалеку от двери, слабо улыбнулся:

- Помнишь, как мы хотели уехать в Америку, если все сорвется?

Ленин удивленно покосился на него, не прекращая работы, коротко бросил:

- Ерунда, все идет как надо.

Поезд вырвался из леса на простор и сейчас, сбавляя ход, приближался к станции.

На перроне их встречали. Человек в элегантном костюме с улыбкой шагнул ближе, протягивая для пожатия руку спрыгнувшему с подножки Ленину.

- Какого черта! - зло сказал Владимир Ильич, поворачиваясь в его сторону.

- Послушай, - человек поднял вверх руки, как бы защищаясь. - Ты же знаешь...

- Какого черта, - повторил Ленин. - Ты что, думаешь, подобные сюрпризы там, в «резервации» доставляют удовольствие! Подсунули какую-то бабу, которой там, в лесу быть не должно и думаете: все прекрасно?!

- Успокойся, - сказал человек миролюбиво. - Автор потребовал эту женщину, это его право и объяснять он ничего не обязан. Наши консультанты решили, что с исторической точки зрения это не такая уж большая неправда... С другой стороны занимательный, пикантный штришок. Зрители остались довольны.

- Штришок пикантный...- взвился Ленин. - Предупреждать надо.

- Как?.. - с упреком спросил человек.

- Добраться бы до этого вашего автора... - остывая, сказал Ленин.

- Я бы предпочел принять душ, поесть и что-нибудь выпить, - ворчливо подал голос Зиновьев, наблюдавший за ними вместе с машинистом из кабины паровоза. - Месяц валяться на сене в Разливе не такое уж большое удовольствие, Томас, каким оно тебе кажется из студии.

Человек в светлом костюме, которого назвали Томасом, кивнул и распорядился.

- Займитесь людьми.

Несколько помощников направились к вагонам, из которых уже выбирались пассажиры.

- Можем ехать, - сказал Томас Зиновьеву и Владимиру Ильичу, кивая на вертолет, который, слегка подрагивая и раскручивая на холостом ходу винты, стоял неподалеку.

Сон пришел, как приходил последние семь дней, с тех пор как он вышел из «резервации» в отпуск.

В темноте они втроем шли по скользкому, мокрому осеннему лесу. Проводник долго плутал, сам очевидно потерял ориентиры в этих оврагах, и поэтому настроение у него с Зиновьевым было подстать погоде. На шум где-то справа он не обратил сначала внимания, думая, что споткнулся проводник, тем более, что по дороге от места, где они с Григорием скрывались последние дни, до станции никаких происшествий быть не должно, точнее их просто не было. И когда вдруг проводник закричал сдавленным голосом: «Стреляйте, Владимир Ильич!», - он растерялся, вначале не поняв, что кричат ему, пригнулся, неловко вытащил пистолет, зацепившийся за карман пальто и, не целясь, выстрелил в приближающийся шум…

Женщина была мертва, пуля попала в шею, и она лежала, уткнувшись лицом в мокрую листву, и только один открытый глаз смотрел на него.

- Черт бы вас побрал! - зло сказал он проводнику, склонившемуся над телом.

- Выскочила из-за дерева и побежала прямо на вас, товарищ Ленин, - виновато оправдывался тот.

- Выскочила... - раздраженно перебил он.

- Ваша жизнь... - сказал проводник. -Партия мне поручила...

- Нервные все стали. Любого куста боимся... Партия... - сквозь зубы процедил Ленин, злясь уже скорее на себя, чем на проводника. Он понимал, что все это ерунда, что актриса, вернее статистка, игравшая эту незнакомую женщину, жива и лишь хорошо исполняет свою роль, но поделать с собой ничего не мог. Наверное, потому, что это был первый «убитый» им человек.

- Пошли, - вмешался Зиновьев. - Не хватало еще опоздать на поезд... Жаль, конечно, дрянная история.

Он еще раз бросил взгляд на этот мертвый стеклянный глаз, так притягивавший его, потом, ссутулившись, надвинул кепку пониже и, глубоко засунув руки в карманы пальто, молча зашагал в направлении станции. Опаздывать на поезд было нельзя.

Вслед за ним торопливо двинулся, пытаясь обогнать и хоть как-то сгладить свою невольную вину, проводник и чуть сзади, как всегда, шел его товарищ - Зиновьев.

Он проснулся. Огромный шар солнца пылал над океаном сквозь туман занавеси окна. В комнате работал телевизор.

- Сволочи! - сказал негромко. - Импровизаторы...

Жена, сидевшая рядом в кровати, не отозвалась, продолжая с интересом смотреть на экран телевизора, изредка прерываясь, чтобы выкрасить очередной ноготок. Он некоторое время лежал неподвижно, прикрыв глаза, затем протянул руку и погладил жену по обнаженной ноге.

- Ты мне мешаешь, милый, - женщина на секунду оторвалась от телевизора.

Он продолжал гладить ее ногу, потом сказал:

- Снова этот дурацкий сон...

На экране Дельмас говорила Блоку:

- ...Розы идут палачам.

- Эти цветы вам подарили матросы?

- Да молчите. Лучше поцелуйте меня.

Блок улыбнулся. Дельмас положила руку ему на плечи и сама потянулась, не открывая глаз. Они поцеловались.

- Она не любит вас... Она никогда не любила вас. Зачем вам нужна эта отвратительная, грязная, взрослая жизнь ведь вы вечный юноша… - горячо говорила Дельмас.

- Милая моя… - сквозь розы сказал Блок.

X X X
- Неужели можно целыми днями смотреть эту любовную чушь, - сказал он, садясь в кровати.

- Милый, - отозвалась женщина спокойно. - Когда ты в «резервации», я смотрю только на тебя - своего мужа.

Он фыркнул и направился в ванную. Через минуту появился в халате, с полотенцем и бросив:

- Я на пляж, - вышел из номера.

Он ушел в самый дальний конец пляжа, зажатого между двумя скалами, подальше от нескольких семейных пар, сидевших в шезлонгах у самой воды. Заплыв далеко в океан, лег на спину и лежал, бездумно уставясь вверх. Возвратившись на берег, с раздражением отметил, что рядом с облюбованным им местом расположился мальчишка лет девяти с орущим переносным телевизором.

- Твои родители не будут беспокоиться, что ты так далеко забрался? - спросил он.

- Нет, сэр, - вежливо отозвался мальчик. - Они знают, где я.

Он промолчал, улегся на разложенное на песке полотенце и закрыл глаза.

В телевизоре сухой, подтянутый генерал Корнилов расхаживал по замкнутому с трех сторон деревянным забором дворику. Несколько генералов и офицеров, разбившись на группы, тихо беседовали, За забором у оторванной доски столпилось несколько нижних чинов.

- Глянь, глянь, - говорил один из них - георгиевский кавалер. - Ходит! Сам!.. Ишь как вышагивает.

Солдаты засмеялись.

- И Деникин, кажись. Глянь.

- Где?

- Да вон же, вон, тоже ходит.

- Теперь ходи - не ходи, а против силы не попрешь...

- Сюда идет.

- Кто?

- Да Корнилов.

- Пусть идет. Теперь-то чего...

- Кто такое? Откуда? - отрывисто, неожиданно низким голосом спросил Корнилов, подходя к забору.

- Западного фронта, 58-то пока, 9-й драгунской Его высочества дивизии, ваше превосходительство! - вытягиваясь, но продолжая улыбаться, не торопясь, ответил георгиевский кавалер.

- Бывшего его высочества, - добавил вытянувшийся рядом и тоже почему-то улыбающийся и разглядывающий генерала во все глаза солдат.

Лицо Корнилова перекосилось.

- Дерьмо! - рявкнул он. - Пошли на… - и, повернувшись, зашагал прочь.

X X X
- Ты не мог бы сделать потише, - попросил он мальчишку.

Тот с готовностью убавил звук.

- Я вас узнал, - неожиданно сообщил он. - Вы Александр Петровски, да?

- Да, - согласился Петровски, не открывая глаз.

- Сэр, - заинтересованно начал было мальчишка, но грохот выскочившего из-за скалы вертолета помешал ему договорить. Маленький, прозрачный вертолет прошелся над пляжем, пугая немногочисленную публику, раз, второй, потом, очевидно найдя, что ему было нужно, завис в нескольких метрах от мальчишки и Петровски, опускаясь все ниже. Из брюха машины выглядывали какие-то типы, один из них щелкал фотоаппаратом и, перекрывая грохот, что-то кричал

Петровски вскочил и, забыв о полотенце и халате, пригибаясь побежал к отелю. Вертолет секунду раздумывал, потом рванулся вслед за ним.

В номере он молча, не обращая на жену внимания, опустил жалюзи на всех окнах, прошел в соседнюю комнату, там проделал то же самое, вернулся в спальню, уселся в кресло и тяжело уставился в телевизор.

- Может, ты разъяснишь, в чем дело? - спросила женщина.

- Жарко, - отозвался он.

- Каприз художника...- усмехнулась она, подходя к окну и снова поднимая жалюзи.

- Я тебя прошу...

- И не подумаю, Алекс, - ласково сказала жена, открывая дверь на балкон.

Вертолет, висевший неподалеку, тотчас подлетел ближе. Высунувшись по пояс из кабины, человек непрерывно щелкал затвором фотоаппарата.

- Отойди от окна, - закричал Алекс, вскакивая с кресла.

Женщина улыбнулась фотографу и помахала рукой.

Петровски мотнулся к шкафу, достал из чемодана револьвер, подскочил к окну и несколько раз, не целясь, выстрелил в открытую балконную дверь. Вертолет резко нырнул вниз; было видно, как пилот покрутил пальцем у виска, возле земли выровнялся и ушел в сторону океана.

- Приятно быть женой звезды, - мечтательно сказала женщина. Было видно, что злить мужа доставляет ей удовольствие.

- Ты поэтому вышла за меня замуж?

- Потому тоже... Милый, мы приехали сюда отдыхать, давай оставим выяснение отношений на потом.

- Хорошо - устало сказал он, - Я хочу отсюда уехать. Эти типы, разнюхав где я, не оставят нас в покое.

- Какого черта...- женщина разозлилась. - Если у тебя климакс, почему я должна мчаться неизвестно куда. Твои истерики и капризы, твое кривляние после возвращения из «резервации» стали невыносимы. Слава вскружила тебе голову...

- Я уезжаю, - сказал Петровски, торопливо собирая вещи.

- Мне очень жаль, милый, - женщина снова улыбалась. - Оставь мне, пожалуйста, свою машину. Думаю, в ближайшие полгода она тебе не понадобится?

- Хорошо.

- Кстати, ты, конечно, не думаешь, что замуж за тебя я вышла из-за денег?

- Не думаю, - сказал Петровски и вышел.

Где-то за стеной бубнили голоса, потом кричала толпа, раздавались выстрелы, звучал Интернационал, снова рев толпы - работал телевизор.

Телевизор работал и в купе мчащегося среди гор поезда.

На заседании Петроградского Совета подходило к концу голосование.

- Уважаемые депутаты, по итогам голосования большевистская фракция получила большинство, - объявил Председатель. - Количество голосов...- но его речь утонула в криках, свисте и аплодисментах зала.

X X X
Петровски стоял в коридоре у окна, неподалеку от открытой двери в купе и смотрел в темноту.

X X X
- Империалистические хищники думают о своем деле, подобно кабанам во время случки. Но народы не желают более терпеть физиологию капитализма. Настало время возвышения достоинства пролетариев, которое может быть реализовано через действия, пресекающие... - кричал Троцкий. Смеялись депутаты справа, но их было меньшинство, аплодировали левые.

X X X
- Как вы относитесь к Троцкому? - с любопытством спросил у Петровски через открытую дверь полный господин, сидевший на диване с книгой на коленях, Тот не поворачиваясь, неопределенно пожал плечами.

- Если вдуматься, - продолжал господин, - и отбросить эту демагогическую журналистскую трескотню, он говорит дельные вещи. Мои студенты, я читаю курс лекций в университете, - объяснил он, - так вот, мои студенты устраивают с начала этого телесериала уже третий диспут «Идеи большевизма в современном мире». И знаете...

- Чушь! - довольно бесцеремонно прервала его ярко накрашенная дама неопределенного возраста. - С ума все посходили с вашими троцкими, керенскими, лениными, - дама переключила канал.

Господин с книгой на коленях, улыбаясь, бросил взгляд на Петровски, как бы призывая его в свидетели.

А на экране Коллонтай говорила высокому красивому юноше:

- Теория свободной любви только сейчас теория ошарашивающая. В древности в Вавилоне жениться на жрице любви считалось великим счастьем...

- Да, конечно, но Маркс…

- У Маркса самого был внебрачный ребенок от прислуги, и он сдал его в приют. «Ничто человеческое мне не чуждо…». Помните? Семья перестала быть необходимостью, не нужна государству, не нужна членам семьи, потому что отвлекает женщину от полезного обществу труда…

- Человеческое - это всегда немного животное… - сказал молодой человек.

- С этими мыслями вам по пути с Максимом Горьким, уж его Буревестник, вообще сплошное ницшеанство, только кнута и не берет, идя к женщине. - Коллонтай распалилась. Молодой человек ей очень нравился и так же бесил.

X X X
- И здесь похоть, - сказала дама. - Взгляните только, как она на него смотрит. А ведь лет на двадцать младше.

Дама снова переключила канал.

- Спит, - сказала она, кивая на экран. - Естественная история, которую можно смотреть в сериале. Какая любовь, какие чувства, какие страсти. Александр Блок! Интересно, почему он спит средь бела дня, и что он делал ночью.

Господин хрюкнул и полез за сигаретами.

- Вы не против? - спросил он даму.

- Против, - отрезала та. - Это вагон для некурящих.

Господин отложил книгу и, мученически закатив глаза, вышел.

- Вам нравится история Блока? - обратилась дама к Петровски, который по-прежнему вглядывался в ночь за окном. Он повернулся к ней, но ничего не ответил.

- Боже мой, - продолжала женщина, впившись глазами в его лицо - романтика этой истории сводит меня с ума. Если бы хоть один из современных мужчин вместо этой непрерывной болтовни обладал хоть частью души этого человека…

- Сколько вы берете? - спросил Петровски.

- Что? - женщина опешила.

- Сколько вы хотите? - спросил он, доставая бумажник.

- Триста - сказала женщина после долгой паузы.

- Я дам вам пятьсот, если вы оставите меня в покое и выключите телевизор.

X X X
Алекс вошел в церковь. Никого еще не было. Он приехал слишком рано. Постоял несколько минут в тишине, разглядывая внутреннее убранство маленькой уютной церквушки. Из глубины храма долетали какие-то голоса. Стараясь ступать тихо, Алекс подошел ближе к алтарю, осторожно приоткрыл дверь царских врат и увидел священника средних лет, внимательно смотрящего на экран маленького телевизора:

- Говорят, что мы не в состоянии предусмотреть в наших законах те последствия, которые могут быть вызваны последствиями последствий сегодняшних событий - почти кричал Троцкий.

- Мы, марксисты, говорим, что с того момента, как будет одержана победа и начнется подлинная история, все вновь возникающие проблемы будут в самих себе нести свои решения, реализуемые общими усилиями членов гармоничного и бесклассового общества.

X X X
- Смело сказано - сказал священник Алексу, кивнув на экран. Потом подошел к телевизору и выключил его:

- Вы ко мне?

- Да, вообще-то я пришел на крестины.

- А, что же скоро начнем. Сегодня у нас большой праздник - крестины. Чаще приходится отпевать. - Священник с любопытством смотрел на Петровски.

- Интересуетесь телесериалом? - спросил тот - Вот уже не думал…

- Почему нет? Священник тоже человек, - он улыбнулся, еще раз внимательно оглядел Алекса и сказал. - Вы участвуете в сериале...

- Откуда вы знаете?

- Во-первых, я вас узнал, а во-вторых, у них у всех шальные глаза. Революция страшная вещь... Может вы хотите исповедаться?

- О, нет - Алекс засмеялся.

- Вы верующий? - спросил священник.

Алекс неопределенно пожал плечами:

- Скорее нет...

- К какой церкви вы принадлежите? Хотя, это не важно... Что вас мучает? У вас какие-то неприятности. Что-то личное? Жена? Мне вы можете рассказать. Вам сразу станет легче. Я умею хранить тайну. Поверьте.

- Жена? Н-нет... - не очень уверенно сказал Петровски. - Мы давно чужие. Честно сказать, здесь я спокоен. В общем, все прекрасно. Спасибо.

- Но так бывает только с праведниками… - насмешливо вскинул брови священник.

- О, я далеко не праведник и даже…

- …Наоборот, - улыбнувшись, закончил священник.

Он вышел из алтаря, приглашая Алекса последовать за собой, притворил створку врат.

Служки поставили купель и куда-то ушли.

- Актеры - несчастные люди...- задумчиво сказал священник.

- Почему вы так решили?

- Это очень просто. «Из вещества того же, что и сон, мы сотканы и наша жизнь на сон похожа...», - продекламировал священник. - Это о вас.

- Любите Шекспира? - Алекс развеселился.

- Да, - сказал священник - И даже сам не чужд... Немного пишу. Вы удивлены?

- Нет, нет, почему же... - вежливо сказал Алекс, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

- Люди, которых Шекспир создал, до сих пор проживают на сценах, - бросив на Петровски быстрый взгляд, продолжал священник. - Но ему и не снился ХХ век с революциями, войнами, катастрофами, поэтому сейчас нужен новый Шекспир…

- И вы...

- Нет, - заметив улыбку на лице Алекса, перебил священник и тоже улыбнулся. - Ни в коем случае... Я лишен честолюбия. Для скромного православного священника это непозволительная роскошь. Пишу для своего удовольствия.

- Если не ошибаюсь, именно несчастный Христос обещал счастье, - решил вернуться к началу Алекс.

Священник молчал, размышляя о чем-то.

- Если они того заслужат, - наконец сказал он. - Извините... Я должен идти. Может вы придете завтра или когда хотите. Мы могли бы поговорить. Мне кажется, вам есть о чем поговорить со священником. Я не прощаюсь с вами. А сейчас еще раз извините, мне надо удалиться.

- Как церемонно, - сказал себе под нос Алекс.

Он еще немного постоял, изучая иконостас. В церкви появились какие-то старухи, суетящиеся по своим старушечьим делам.

- Вы меня не узнаете? - услышал он голос за спиной. Он обернулся. Молодая женщина стояла рядом, карие глаза ее смеялись.

- Нет - сухо сказал Алекс.

- Нет? Странно, - сказала она обиженно, но он уже не слышал, направляясь к выходу.

Гости уже съезжались. Было много знакомых. Неподалеку от церковной ограды стояло несколько автомобилей.

К Алексу подходили, он подходил, здоровался, кивал направо и налево, жал руки, Гости все прибывали.

- Прекрасно… - тихо сказал Томас (человек в элегантном костюме, встречавший Алекса на вокзале), стоящий рядом - Думаю, он может быть доволен.

- Не понял. Ты о чем? - спросил Петровски.

- Он затмил пышностью и размахом этих крестин своего героя, - объяснил Томас, кивая кому-то. - Филипп всегда был со странностями, но после того, как он получил эту роль, лавры Николая II определенно не дают ему покоя. -

Томас захихикал. - Думаю, сегодня нас ждет еще не один сюрприз.

- Прекрати, - попросил Алекс. - Это его проблемы.

- Конечно, конечно... Только интересно, как все гости разместятся в этой маленькой церквушке? - Томас продолжал резвиться, потом взглянул на часы: - Однако, пора начинать... Ага, вот и он - легок на помине.

К ограде подкатила еще одна машина, из нее выбрался счастливый отец (рыжеватые усы, бородка, точная копия царя Николая II) с ребенком на руках.

Петровски помахал ему рукой.

- Алекс! - закричал Филипп. - Как хорошо, что ты уже здесь.

- Ты кажется приглашен в качестве крестного отца? - негромко спросил Томас, состроив торжественно-серьезное лицо. - Дон Корлеоне умер бы от зависти...

- Надо идти... - хмыкнул Алекс и пошел к подъехавшей машине.

- Вот, посмотри, - сказал Филипп, торжественно показывая младенца. Из кружев выглядывало существо с бессмысленно-безмятежным взглядом. - Мы решили назвать его Александром. Да-да, не улыбайся, это серьезно. Но вот что я тебе хотел сказать... Дорогая, - обратился он к жене, протягивая младенца. - Возьми, пожалуйста. Я на минуту... Ты понимаешь, - Филипп взял Алекса под локоть и увлек в сторону

- Моя жена, ты понимаешь, как это у женщин, взбредет что-нибудь в голову, хочет, чтобы было все, понимаешь, как в старину, чтобы крестины были... ну ты понимаешь... Так вот, ты извини, но она хочет, чтобы крестным отцом был один тип… один человек... да вот он стоит, он из какого-то древнего княжеского рода, впрочем… сам черт не знает, кто он. Короче, Алекс, он - друг близкой подруги жены, и он вдобавок еще привел очень милую крестную мать, правда старушку. Какую-то русскую графиню, которая где-то, седьмая вода на киселе, родственница царствующего дома Романовых, ты понимаешь?! Вот так. Ну ты же не обижаешься?!..

- Да, нет, нет! - сказал Алекс. - Успокойся.

- Это даже хорошо. Я даже представить не мог, что я - крестный отец, - Филипп облегченно засмеялся.

- Я так и думал, Алекс... Зачем тебе это надо. Я рад, что ты не обиделся... - он перевел дух. - Ну, как тебе все?.. Ничего? - Филипп обвел глазами гостей.

- Все по высшему разряду, так говорит Toмас, - сказал Алекс и показал большой палец.

Филипп довольно хмыкнул:

- Ну, извини, мне надо отойти.

X X X
Небольшой, но отличный хор пел. Лучи солнца падали сквозь стекла в куполе на участвовавших в таинстве. Крестная мать- старушка, с аккуратно уложенными седыми волосами, умиленно улыбалась. Крестный отец, нахмурившись, держал на руках младенца. Филипп подмигнул Алексу, но тотчас посерьезнел, уставился на иконостас и несколько раз перекрестился. Все было по высшему разряду.

X X X
Медленно двигались прихожане к Царским вратам храма, где на фоне семи светильников по облакам шел Спаситель. Во всей этой веренице разных сословий выделялась семья Ульяновых: впереди вдохновенный Илья Николаевич со сложенными руками, взволнованно пел «Христово причастие», пела низким и приятным голосом стоящая за ним Мария Ильинична с маленькой Машей на руках, девочка с любопытством оглядывала знакомые, но сейчас такие чужие лица: Дима, Володя, высокий для подростка Саша и, наконец, восьмилетняя Оленька в темном платьице по случаю Великого Поста негромко подтягивали.

Вереница медленно продвигалась, и Володя почувствовал легкий толчок в спину и оглянулся на Сашу...

А Саша приставил рожки к Володиному затылку, глазами показав на иконку справа, и Володя увидел свое отражение на стекле иконы, на месте лика Богородицы.

- Не надо, Саша... ну, не надо, - шепотом попросил он.

- Видишь, она с рожками... Эх, ты... ну, чего нюни распустил... - растерянно сказал Саша.

- Это я... я... с рожками... тебе не видно, наверно... а я со своего места вижу... - горько прошептал Володя и взглянул на Олю, как бы ища поддержки, защиты.

- Перестаньте, - сердито зашептала сестра. - Не то, папаша увидит... Он задаст.

Володя взглянул на Сашу, а тот, в свою очередь, воздел глаза к небу и с притворным чувством запел: «Причастием... Господи...»

X X X
В Ставке Верхового, в Могилеве, в огромном кабинете, стены которого были увешаны картами фронтов, беседовали двое: император Николай II и начальник штаба Верховного, генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев.

- Я не Лев Толстой, я не могу сказать, как он о своей Анне Карениной: «Мне отмщение и аз воздам...» - тихо говорил Николай. - Да и то, он осмелился судить лишь одну только женщину! Мне ли судить народ, который может оступиться. Вот почему, не прибегая к силе, я должен ждать. Нет, Михаил Васильевич, я не отрекусь! Я должен, я ничего не могу, я всего лишь должен. И, если эта дума что-то там требует от меня, нельзя их рассматривать всерьез, насколько мне известно, среди лидеров, там сплошь масоны... как когда-то декабристы...

- Да, Ваше Императорское Величество, - настойчиво заговорил Алексеев, - над страной висит страшное нечто.

Царь взглянул на Алексеева и, подавив гнев, вдруг спокойно сказал:

- Вы, Михаил Васильевич, уверен, не знаете, а вот я предчувствую это нечто, которое опустится именно после моего отречения... - и, прервав фразу, резко, как скомандовав, закончил: - Идите.

- Ваше Императорское Величество... - возразил было генерал, но царь не дал ему договорить.

- Идите, - уже с какой-то грустью повторил Николай. - Приходите через 2 часа, может немного раньше...

- Вот так-то, - усмехнувшись грустно сказал Алексу Филипп. - Теперь я буду молиться - и, помедлив, добавил - стоя на коленях... - он помолчал, спросил: - Ну, что ты скажешь?

- Ты, как всегда, великолепен...- сказал Алекс.

- Правда? - Филипп, не заметив иронии, просиял как ребенок. - Знаешь, это моя любимая кассета… Отречение. По-моему, я неплохо справился с ролью. Но когда я смотрю этот эпизод, мне становится так грустно, так тоскливо...

- Перестань, - попросил Алекс.

Филипп вздохнул и увлек его в соседнюю залу, утопающую в цветах, сказал торжественно:

- А это - мой будущий «Зимний сад»... Побеседуем, Алекс... - предложил, помолчав. Как тебе там, в «резервации»?

Апекс неопределенно пожал плечами.

- Ты знаешь, а я купаюсь в этой роли. - Филипп снова оживился. - Я чувствую его. Это потрясающий человек, тонкий, мягкий. И все неудобства, унижения, которые выпали ему... с каким терпеливым достоинством он их переносит… Честно говоря, я с нетерпением жду окончания отпуска.

- Почему нет вина? - перебил его Алекс.

- Почему? Потому, что после крещения не пьют вина, а радуются, - отрезал Филипп.

- А виски? - засмеялся Алекс.

- Что с тобой поделаешь? Идем… - и они снова вошли в комнату, где на экране телевизора император говорил Алексееву:

- Я прошу этот разговор не разглашать, генерал.

Алексеев почтительно поклонился.

- Я не могу рисковать ни Россией, ни моей семьей.

Филипп отошел, но вскоре снова появился с пузатой бутылкой в руках, наполняв бокалы.

- Тебе разбавить?

Алекс отрицательно мотнул головой и залпом выпил. Филипп подумал и выпил тоже.

На экране Николай II говорил:

- ...Я всего лишь человек, и мне Господь говорит: «Делай по велению сердца своего». Но, в то же время! Мое «я» растворено на огромном пространстве страны, и мне нельзя показывать свои чувства. Я должен, должен ободрять людей. Я не могу хотеть! А я вижу, что эти люди... О, Господи! Нет ни дружбы глубокой, ни привязанностей. Ничего, что человека делает ценным на земле. Отречься нельзя, генерал - это гибель всех нас! Как постоянно говорит адмирал Нилов: «Все будем висеть на фонарях». Будет такая революция, какой не было в мире. Нет, я не должен отрекаться!

Сзади кто-то подошел. Алекс оглянула: женщина, окликнувшая его в церкви, и незнакомый молодой человек стояли рядом, глядя на экран. Женщина что-то негромко сказала своему спутнику, тот кивнул, и они тихо вышли.

- Налей, - попросил Алекс Филиппа.

Тот не отрываясь от телевизора молча наполнил бокалы. Алекс выпил и тоже взглянул на экран.

Возбужденный Алексеев говорил:

- Да-да-да. Ребенок, цесаревич, став монархом, возродит своим образом Русь, русский народ вспомнит слова Христа «Будьте как дети». Ваше Величество, я верю, что русские люди добры и восприимчивы к милосердию. Образ царя-ребенка станет для них тем светом, к которому они потянутся, и никакие революционеры не поднимут руку на дитя, с которого начнется возрождение России. Европа застынет в восхищении, цинизм не съел ее до конца. И Ваша идея, государь, о всеобщем разоружении будет завершена сыном Вашим, Алексеем...

Филипп сжал его локоть и засопел. Алекс покосился на него, увидел влажные блестящие глаза друга, взял его за руку и вывел из комнаты. Сзади, на экране плакали Николай II и Алексеев.

- Очнись, гениальный лицедей, - сказал Алекс - Сбрось маску Пульчинеллы! Где виски? Давай веселиться. Сегодня у тебя праздник. Филипп кивнул.

Они снова выпили…

X X X
...Когда в свете полной луны они появились на лужайке перед домом, Филипп был уже изрядно пьян. Посреди лужайки белел стол. Поблескивали черные бутылки.

- Хватит, Филипп, - попросил Алекс. - Думаю, тебе сегодня достаточно.

- Молчи, - сказал Филипп. Пробираясь среди гостей, он потащил Алекса к столу. - Ты ничего не понимаешь... Мне не нравится жизнь здесь, - он махнул рукой в сторону своего ярко освещенного большого дома. - От этого хамства, которое всюду. Я даже не рад тому, что ты, мой друг, здесь... Я не хочу тебя обижать, но Россия строилась 1000 лет и не большевикам ее перестраивать. Как ты, такой человек, можешь участвовать во всем этом...

- В чем этом? В крестинах? - спросил Алекс.

- Замолчи! Ритуалы очень важны, Алекс, без них жизнь превращается в скотское существование! Ты смеешься? Потому, что так все получилось? Если б я не отрекся, то есть он. Да-да! Весеннее наступление принесло бы победу России и славянству. Колчак должен был взять Константинополь и водрузить крест на Святую Софию. Мы бы создали братство славян: югославы, чехи и прочие… и так далее... Но! И все же, я отрекся в пользу Михаила, а если б я отрекся в пользу сына своего, то тогда никто бы не нарушил покой тысячелетнего народа, Россия стала бы к нашему времени сильнейшей, богатейшей страной мира. Во-первых, в 1977 году Штаты вернули бы нам Аляску... во-вторых, мы были бы открыты всему миру. К концу нашего века Россия облагодетельствовала б весь мир. Мы приютили бы всех страждущих, накормили б голодных, не было бы второй мировой войны. А так!.. - Филипп яростно махнул рукой. - К черту! Весь мир еще хлебнет такого, за то, что предал нас! Но ума не приложу, зачем он отрекся? А? Алекс, объясни. Я бы не отрекся! - твердо сказал он, задумался и повторил. - Не-е-ет! Я бы точно не отрекся.

Алекс давно уже слушал в пол-уха, разглядывая гостей. Томас, стоящий неподалеку, поднял в знак приветствия руку и, кивнув на Филиппа, подмигнул. Снова на глаза Алексу попалась женщина из церкви, он отвернулся, но что-то непонятное в ней не давало ему покоя, он снова взглянул на нее и, наконец, узнал. Эта прядь темных волос, эта шея с нежной кожей, этот глаз... Этот глаз, мертвый тогда в лесу, у станции Разлив и живой, и веселый сейчас. Этот сон, который мучил его уже который день.

- Кто это? - спросил у Филиппа.

- Что? - не понял тот.

- Кто это? - повторил Алекс, кивая на женщину.

- А-а-а! - сказал Филипп. - Ничего? Да?.. Это Мара. Сейчас... Мари! - крикнул он, взмахнув рукой. Женщина обернулась на крик, помедлила и подошла.

- Как ты здесь? - спросил Филипп. - Все в порядке?

- Все прекрасно, - сказала она, улыбаясь.

- Это Алекс, - сказал Филипп, показывая на Алекса.

- Да, я знаю, - женщина засмеялась. - Мы, можно сказать, знакомы.

- А-а-а, - пьяно сказал Филипп, погрозив Алексу пальцем. - Это все меняет, - он не стал объяснять, что же это меняет, а пробормотав: - я вас ненадолго оставлю. Пойду, разыщу жену, - отошел.

- Я вас узнал, - сказал Алекс.

- Я польщена, - насмешливо отозвалась Мара.

- Не сердитесь. Там, в церкви...

- Не оправдывайтесь... Я понимаю. Поклонницы, поклонники... Это утомительно. - Он усмехнулся словам, которые собирался сказать:

- Вы можете мне не верить. Возможно, это звучит глупо, но несколько раз вы мне снились. - Она расхохоталась.

- Это все меняет... - повторила Мара слова Филиппа - Извините... мне нужно встретить одного человека, - она кивнула Алексу и направилась в сторону дома.

Он постоял немного один, потом последовал за ней. Алекс прошел по дому, заглянул в одну комнату, во вторую, в третью. Мары нигде не было. Он вышел на террасу. Облокотился на перила, посмотрел вниз. В густом плюще у террасы обжималась какая-то парочка. Алекс повернулся, чтобы уйти, но на лестнице чуть не столкнулся с Марой. Неожиданно даже для самого себя, он взял ее за руку и сильно сжал.

- Что с вами, - удивленно спросила она,

- Хотел убедиться, что вы не призрак, - он хмыкнул.

- Ну что, убедились? - он не ответил.

- Что вы делали в «резервации»? - спросил, наконец.

- То же, что и вы. Играла. Маленький эпизод. Хотела осмотреться...

- Это убийство... Я был вне себя от злости, - сказал он - Представляете? На ровном месте... где никаких женщин быть не должно, появляетесь вы. Вы не собираетесь снова в «резервацию»?..

- Вы можете этому посодействовать, - Мара освободила свою руку. - А сейчас вы приглашаете меня поужинать, хотя уже почти утро, потом мы поедем к вам... Я поняла, вы в меня влюблены, - сказала она очень серьезно. Он молчал, не зная, то ли обидеться,

- Мара! - послышались крики с лужайки. - Мара! Мы ждем! Ты едешь?

- Я здесь! - крикнула вниз. Повернулась к Алексу, извиняясь, сказала: - Меня ждут, - и двинулась к лестнице, но, сделав несколько шагов, остановилась.

- Ну, а вы? - опросила, улыбнувшись. - Едете?

- Он поедет, конечно, он поедет, - медленно сказал Алекс - Я неотразима. Моя молодость, мое лицо, моя спина, мои ноги... Что этому старому дураку надо, так это немного молодости... Все правильно? Вы об этом подумали?

- Мы квиты, - Мара засмеялась.

- Ну что? - Алекс пожал плечами и пошел следом за ней.

- Наконец-то, Мара!

- Сколько можно.

- Поехали.

Раздалось сразу несколько голосов, когда Мара, а вслед за ней Алекс подошли к небольшой толпе молодых мужчин и женщин. Все с шумом начали рассаживаться по автомобилям.

- У этого зануды Филиппа, как всегда, нет выпить, - пробурчал кто-то рядом с Алексом.

- Филипп невозможен, - смеялась какая-то женщина. - Рожать немедленно!

- Шампанского! - громко требовал кто-то. Мара распахнула дверцу, уселась на заднее сидение. Алекс хотел сесть рядом, седоволосый красавец опередил его, устроившись рядом с Марой.

- Ну что же вы... - сказала она Алексу. - Садитесь в другую машину... Поехали, поехали, - Это уже водителю.

- Садитесь к нам, - позвали из соседнего автомобиля. Алекс, ничего не ответив, зашагал к дому.

X X X
Филипп брел из комнаты в комнату. Никого. Наконец, он плюхнулся в кресло, всхлипнул.

- Алекс, о Господи, ты? Дружище? Эти скоты все убежали. А я только что хотел им еще кое-что показать. Какая мерзкая атмосфера человеческих взаимоотношений в наш век. Плебс! Демократия! Толпа! Я хочу умереть, Алекс! - кричал вдогонку прошедшему мимо Алексу Ника.

- Прекрати, - лениво через плечо бросил Алекс. Он бродил по комнатам, в одной наткнулся на жену Филиппа. Алекс подошел, посмотрел на спящего мальчика.

- Алекс, я устала, - сказала она. - Я больше не могу. Ника невыносим. Все сбежали. Да и как не сбежать? Он называет меня чужим именем! А ты видел эту, ну, с которой он играет? Это правда, что у них там что-то? Говорят, она беременна... И ребенок этот Филиппа?! Какая гадость! Когда все это закончится?! Неужели тебе это все нравится тоже, Алекс? - спросила жена Ники. Алекс ничего не ответил, просто повернулся и пошел прочь.

- Но Алекс, что мне делать? - взмолилась жена.

- Устрой ему хорошую трепку, иди, устройся статисткой, чтобы неотлучно быть при нем, - холодно и деловито посоветовал Алекс.

- А-а-а! Вот ты чему ее учишь! - пьяно вскричал Филипп, показавшийся в дверях комнаты.

Алекс шел по коридору, следом плелся Филипп.

- Послушай, Алекс, а давай по-другому сыграем все это, всю нашу жизнь. Сохраним все, что было вначале века. Пусть хоть там, но сохраним! Тебе что, все это нравится, весь этот мир? Женщины, как мужчины? Да? Все эти мерзкие машины, вонючая нефть, на которой все помешались, все эти пластмассы? Ведь в наших руках все! Мы с тобой можем все! - кричал из окна Филипп Алексу, который, не оборачиваясь, шел к воротам.

Филипп вернулся в зал, где на экране все также Николай II принимал генералов, теперь он говорил с генералом Рузским, высоким седым человеком в золотых очках.

- Необходимо этой весной разбить Германию! Я не понимаю, генерал, одного, неужели там, в Петрограде, хотят срыва весеннего наступления?! Ведь это гибель России.

- Ну, зачем?! Зачем, черт возьми, он отрекся?! - плакал Филипп, сидя в кресле и уставившись в экран, - Но зачем я отрекся?! Я же не хотел! А все говорят: «это история, этого нельзя изменить...» - кривляясь, передразнил он кого-то. - А вот, взял бы, и не отрекся и… все пошло по-другому!!! - и опять заплакал.

- Ну, пойдем... надо ложиться спать… - увещевала жена Филиппа на пути в спальню.

X X X
Суперсовременное здание телецентра сияло огнями. В огромном пресс-центре, как говорится, яблоку негде было упасть. Женщины в вечерних платьях, мужчины в смокингах и тут же телевизионщики в джинсах, журналисты с диктофонами и другая разномастная публика. На сцене флаги разных стран, столик и несколько кресел. Все сияло, гудело, блестело, переливалось. Настоящее вавилонское столпотворение. Улыбки, вспышки блицев, рукопожатия.

Алекс наблюдал за всей этой суетой по телевизору из гримерной, сидя в удобном кресле. Сзади суетился парикмахер, аккуратно подбривая несколько заросший за время отпуска затылок.

Вошел Томас, кинул на столик несколько газет, ухмыляясь, бросил:

- Поздравляю.

На первых страницах фото: Алекс, лежащий на пляже, Алекс, бегущий от вертолета, Алекс с перекошенным лицом на балконе отеля, стреляющий из пистолета прямо в объектив.

- В следующий раз я подам на них в суд, - сухо отозвался Алекс.

- Не заводись, - успокаивающе сказал Томас. - Береги нервы. Лучше посмотри на это.

Он подошел к телевизору, вставил кассету: в строгом мраморном зале стоял гроб. Застыли рядом в почетном карауле солдаты. Под стеклянной крышкой лежал Ленин. Крышка тихо отъехала в сторону. Ленин с закрытыми глазами медленно встал. Непонятно откуда в руке у него возникла запотевшая бутылка. Хлопнула пробка, взвился над горлышком дымок. Ленин поднес бутылку ко рту, сделал глоток, глаза его открылись, он подмигнул и, улыбаясь, сказал: - Даже мертвых поднимет из гроба наш напиток.

- Совершеннейший бред, - сказал Алекс и отвернулся. - Кто это?

- Какие-то мелкие проходимцы. Маленькая фирма... Их напиток - совершеннейшая гадость. Но не в этом дело. Если бы ты видел, как взвились левые. Затаскают бедолаг по судам. Правда, забавно?

- Обхохочешься.

Томас улыбнулся и вытащил кассету. На экране вновь возник пресс-центр. На сцене появилось несколько человек.

- Дамы и господа, - сказал один из них, поправляя микрофон, - я даже не знаю, как назвать то, что здесь происходит: пресс-конференцией, подведением первых итогов, небольшим юбилеем. Но, тем не менее, начнем нашу встречу... Вы знаете, что в транслируемом телесериале «История революции в России», который проходит под эгидой ООН, участвуют крупнейшие телекомпании мира. Прошло полгода с момента начала сериала и, я думаю, мы можем подвести первые итоги. Успех несомненен. Я бы даже сказал: успех превзошел все ожидания. Нас смотрит весь мир. Сотни миллионов людей. Мы проводим регулярные опросы: индекс популярности сериала очень высок. Мы удовлетворяем все вкусы. Любовь, музыка, спорт, детектив, интриги - все есть в нашем сериале.

- От скромности он не умрет, - усмехнулся Алекс, глядя на экран

- Но это правда, - отозвался Томас.

- Людей, сидящих рядом со мной вы прекрасно знаете, - продолжал человек на сцене. - Нет нужды их представлять. Прошу журналистов задавать вопросы. Чувствуйте себя, как дома, - человек улыбнулся и откинулся в кресле.

- Спасибо, - сказал Апекс парикмахеру, разглядывая себя в зеркало.

- Пошли… - Томас поднялся.

- Не торопись, - сказал Петровски. - Успеем. Пусть поговорят…

- Когда объявляли конкурс на лучший сценарий для телесериала, вы предполагали, что этот сериал будет о революции в России? - раздался вопрос из зала.

- Я нет, - отозвался один из сидевших за столом. Все засмеялись. - Но взвесив все за и против, мы выбрали эту идею, поставили на нее и, как видите, не ошиблись.

- Так кто же все-таки автор? - поинтересовались из зала. - Я помню, на открытии, полгода назад вы обещали назвать его.

- Я не помню, чтобы я обещал что-либо подобное… И я бы не говорил так: «автор», я бы сказал: «автор идеи». Настоящий автор - история. - В зале послышались одобрительные смешки. - По ряду причин, - человек улыбнулся, - автор идеи не хотел бы, чтобы называли его имя. Собственно, в идее этой нет ничего оригинального, она не новая и даже несколько банальна. Эта идея носилась в воздухе…

- Ну все же, - настаивали из зала. - Кто он? В конце концов, это мужчина или женщина?

- Ну… - отвечающий помедлил. - Скорее мужчина. - Зал засмеялся, оценив шутку.

- Скажите, как в дальнейшем будет использоваться эта огромная территория, на которой вы построили свои города-декорации?

- Ну, не знаю. Спросите у представителей тех стран, которые эту территорию нам выделили. Может, вдобавок к пяти атомным электростанциям построят еще пять… Не знаю. - В зале снова засмеялись.

- Некоторые отмечают вольную трактовку некоторых исторических эпизодов. Где документы, подтверждающие, что дело было именно так, как вы показываете?

- А где документы, опровергающие, - парировал человек. - Хочу вам напомнить, что мы привлекли для работы десятки консультантов и среди них советологи, историки, врачи и даже священнослужители. Кроме того, у нас работают несколько главных консультантов, которые тщательно анализируют все поступающие новые факты. Кстати, автор идеи - один из них.

- Вы упомянули священнослужителей... Как к телесериалу относится церковь?

- Церковь поддерживает нас и считает, что сериал - огромный шаг к осмыслению человечеством ХХ-го века, осмыслению своей истории. Он должен навсегда отвратить людей от насилия и помочь человечеству окончательно стать единой семьей.

- Почему на пресс-конференции не присутствует никто из актеров?

- Их вы можете увидеть на экранах телевизоров, - пошутил отвечающий. - А если серьезно, Александр Петровски, исполнитель главной роли, скоро появится перед вами. Сейчас у него подходит к концу короткий отпуск, который положен всем актерам раз в полгода, и он согласился приехать сюда.

- Как его самочувствие?

- Если вы имеете ввиду фотографии в желтой прессе... по-моему, это реакция нормального человека, когда грязными руками лезут в частную жизнь.

- Я не это имел в виду...

- Понимаю, - перебил человек, - вы думаете, что жить жизнью своих героев секунда за секундой, день за днем, не выходя из образа ни на миг, очень тяжело для психики... Да, это довольно тяжело, но не настолько, чтобы это имело какие-то последствия. К тому же актеры могут отдохнуть, расслабиться в помещениях, где отсутствуют телекамеры, в так называемых «пустых» комнатах. И хотя находиться в них можно, как вы понимаете, лишь непродолжительное время, врачи считают, что этого достаточно.

- Может ли руководство сериала сказать, как долго он будет продолжаться?

- Ну, это зависит от зрителя...

Молодой человек заглянул в гримерную, вопросительно уставился на Томаса, тот кивнул и вышел, но вскоре появился, бережно поддерживая под локоть какого-то старика.

- Алекс, - сказал Томас, - мои ребята разыскали, я думаю, тебе будет с ним интересно поговорить. Алекс, представляешь, он видел Ленина!

Старик молчал, молчал, и Алекс пораженно его разглядывая.

- Вы видели Ленина? - громко спросил у старика Томас. Тот подумал и кивнул:

- Да, я видел.

- Ну, что я говорил... - торжествующе сказал Томас. - Он похож на него? - крикнул Томас, кивая на Алекса. Старик снова подумал и сказал:

- Да, похож.

- Сколько же ему лет? - спросил Алекс.

- О, это сложный вопрос, - Томас засмеялся. - Думаю, он и сам не помнит... Спроси у него что-нибудь.

- Сколько вам лет? - спросил Алекс.

- О! - сказал старик, подумав.

- Много. - Они помолчали.

- Спроси еще что-нибудь, - предложил Томас.

- Что? - спросил Алекс.

- Ну, я не знаю...

- Пошли, - пробурчал Алекс

- Нам пора. - Оставив старика молодым людям, они вышли.

Зал зашумел, когда Алекс с Томасом появились на сцене. Первый вопрос последовал немедленно, как только они уселись.

- Все помнят Гамлета, князя Мышкина, Раскольникова в вашем исполнении. Мы знаем вас, как актера мягкого, тонкого, рефлексирующего. Не чувствуете ли вы, что роль Ленина - не ваша роль?

- Ну, началось, - тихо сказал Алекс на ухо сидящему рядом Томасу. - На этот вопрос я отвечаю тысяча первый раз, - он через силу улыбнулся и громко и четко ответил - Ничуть! - Пресс-конференция продолжалась.

X X X
Поздним вечером 10 октября на одной из Петроградских конспиративных квартир, на кухне, сидел Ленин и ждал. Рыжий парик, гладко выбритый подбородок, косоворотка. Из комнат доносился шум разговоров, несколько раз послышался сдержанный смех. Вошла озабоченная хозяйка.

- Все собрались, Владимир Ильич. Ждут.

- Я больше ждал, - он встал, подошел к окну. Улица была пустынна, только какой-то запоздалый прохожий, подняв воротник пальто, спешил по своим делам.

На кухню вошел невысокий, бородатый человек, Открыл один из ящиков горки.

- Где-то бил сир… где-то бил сир, - сказал с акцентом, заглядывая внутрь. Заметив Ленина, спекся.

Ленин, не обращая на него внимания, быстро прошел в комнаты.

Одиннадцать членов ЦК давно собрались. Приклеенные усы, бакенбарды, бороды изменили их до неузнаваемости. Ждали только Ленина. Он вошел в комнату стремительно, сухо бросил:

- Здравствуйте.

Зиновьев, пытаясь выдавить из себя улыбку, шагнул было навстречу, но натолкнувшись на колючий, холодный взгляд, стушевался и сел.

- Я пришел, господа, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие... - без тени улыбки начал Ленин.

- К нам приехал ревизор, - закончила Коллонтай, засмеявшись.

- А почему господа? - Ленин словно ждал этого вопроса.

- Потому, что назвать товарищами людей, предавших дело рабочего класса, я не могу, - отрезал он.

Дзержинский закашлялся и кашлял долго, прикрыв рот рукой. На шее и щеках его выступили красные пятна.

- Проходите, Сталин, - бросил Ленин бородатому, стоявшему в дверях.

- Владимир Ильич... - начал было возмущенно Зиновьев, но Ленин бесцеремонно прервал его.

- Где мое письмо?

- Какое письмо?

- Бросьте, Свердлов, вы прекрасно знаете, о чем я говорю… Вы читали мое последнее письмо, в котором я предупредил членов ЦК о последствиях бездеятельности?

- Владимир Ильич, дело не в письме, - попытался снять напряжение Зиновьев.

- Я требую ответа. - В комнате повисла пауза, Наконец, Троцкий, выделив слово «товарищ», сказал:

- Мы его сожгли, товарищ Ленин.

- Я так и знал, - Ленин неожиданно успокоился. - Ну, что ж... Я ухожу с чистой совестью, Мне здесь больше делать нечего. За собой я оставляю свободу агитации в рабочих массах, в низах партии. - Он улыбнулся и направился к выходу.

- Это раскол? - вскричала Коллонтай.

- Да, раскол, - Ленин резко обернулся.

- Думаете, рабочие будут спокойно наблюдать, как вы опьянели от свободы, которую дал ничтожество Керенский. Впрочем, вас понять можно: популярность, автомобили… Кстати, чей автомобиль торчит у дома, как бельмо на глазу всей улицы?

- Мы приехали на авто, я и Сталин, но к делу это не относится. ЦК единогласно постановил сжечь ваше письмо. Это безумие, мы были ошарашены, требовать захвата власти, когда мы в большинстве в Петроградском и Московском советах, - словно читая лекцию, говорил Каменев, - повторять нашу июльскую ошибку - гибель для партии, революции...

- Бред, плехановщина, - сквозь смех произнес Ленин, опускаясь на стул. - Не наша ошибка, а ошибка болтуна Керенского, что он тогда упустил момент и не перестрелял нас. Теперь, если мы немедленно не захватим власть, перестреляет! Не он, так новые Корниловы.

- Владимир Ильич, через две недели II-й съезд советов передаст нам власть, - выкрикнул фальцетом Сталин.

- Прежде чем соберется ваш съезд, Керенский и компания сдадут Питер немцам, и где тогда будут ваши Советы? В селе Заплатово?

- Люблю, когда мужчины дерутся! - весело вскрикнула Коллонтай.

- Ваша идея захвата власти - это авантюра. Нас не поддержит ни мировой пролетариат, ни народ России, за нас всего процентов двенадцать... - негромко сказал Зиновьев.

- У вас философия вороны, которая живет триста лет потому, что питается мертвечиной.

- Владимир Ильич, зачем вы торопите события... У Маркса сказано... - встрял человек в золотом пенсне - Ломов.

- Маркса... - звенящим шепотом сказал Ленин. - Маркса можно читать по-разному: «Товары суть евреи внутреннего обрезания».

- Браво, Ильич, - рассмеялась Коллонтай.

- Не прикрывайтесь Марксом. Мы потеряем все. Не сегодня-завтра немцы и союзники заключат мир, чтобы совместно удушить революцию...

- Фантазии, - засмеялся Каменев.

- Троцкий! Вы не совершите мировой революции, протирая штаны в Coвeтe с околокадетской и кадетской сволочью. Ваши речи в цирке «Модерн» зажигают народ, но долго ли это продлится?

- Хорошо, - твердо сказал Троцкий. - Мы начали восстание… А цель?

- Захват власти - цель восстания.

- Что? - переспросил Сталин.

- Ввязаться в драку, а там посмотрим, - усмехнувшись, перевел Троцкий.

- Вы не знаете ситуации в стране, на двери Бухарина табличка «Бухарин-большевик» и никто его не трогает. Капиталист Путилов голосовал за вас на выборах. А вы - восстание? Будет много крови, волнуясь, сказал Каменев

- Тогда, следуя указанию Каменева, - Ленин комично развел руками, - мы все дружно должны пойти и сдаться охранке Керенского, дескать, вот мы какие, большевики-злодеи.

- Не время шутить. Если мы захватим власть противозаконным путем - мы не удержим ее, - сказал Дзержинский.

- Если не удержим, грош нам всем цена. А без вооруженного восстания всей полноты власти мы не получим, и нам придется делить ее со всякой либеральной сволочью.

- Нет, почему? - возмутился было Каменев.

- Достаточно. Я все понял. Вы - трусы. - Все возмущенно загалдели.

- Мы не трусы - перекрывая шум выкрикнул Дзержинский.

- Да-да, кивал головой Ленин, - оказывается все просто, - он словно бы не слышал всеобщего галдежа и говорил самому себе, - как я сразу не догадался, что вы все просто боитесь...

- Чушь, - выкрикнул кто-то.

- Товарищи, товарищи, - увещевала Александра Коллонтай. - Владимир Ильич, мы не против восстания, я сама первая пойду к матросам. Но, давайте обсудим.

- Я не удивляюсь, - как бы про себя говорил Ленин, - что ЦК принял постановление не пускать меня в Питер

- Это грязная инсинуация.

- Перестаньте кривляться, - бросил Ленин, - Шотман мне все рассказал, когда я был в Финляндии. Итак, все ясно. Вы не революционеры. Все деньги партии находятся под моим контролем. Я ухожу и уношу с собой партийную кассу. Она мне понадобится для создания настоящей революционной партии, которая и захватит власть. До свидания, - и Ленин направился к выходу.

- Вы не посмеете! Это - шантаж!!! - Ленин остановился, повернулся к Зиновьеву, посмотрел ему в глаза.

- Гриша, - сказал негромко, - ты - предатель. Кем бы ты был без меня?! Я провез тебя через Германию, а ты..., - и Ленин в сердцах махнул рукой.

X X X
Раннее осеннее утро, На углу около дома, где заседает ЦК, стояли двое - телохранитель Ленина Эйно Рахья и матрос, Послышался шум приближавшегося автомобиля. Охранники насторожились. Грузовик остановился, из кузова выпрыгнули солдаты, офицер скомандовал:

- Становись!

Все происходило всего через дом от места собрания. Из дома, куда вошел офицер послышался выстрел, затем раздался крик.

- Темные силы! Дом 145, квартира 116, была хорошенькая блядь Надя, ее защищал полицейский. - Из парадного вывели человека, продолжавшего вопить - Я требую меня везти в комиссариат. К самому главному! - бесновался у кабины неизвестный. - Отвозите к Николаю Чудотворцу! - приказал офицер.

- В сумасшедший дом, что ли? - переспросил шофер.

- Да! - раздраженно сказал офицер.

- Прикрываясь шляпой, - с этим воплем типа затолкнули в кузов. Автомобиль уехал.

- Гуляет! - с завистью сказал матрос. - Номер квартиры не помнишь? - обратился он к Эйно. Эйно промолчал, потом буркнул:

- Пойду, предупрежу, - и скрылся в подъезде. Офицер и солдаты неспешно удалялись в сторону Невского проспекта.

В прихожей Рахья столкнулся с Лениным. Из комнат доносились крики, Ленин надевал пальто.

- Эйно, что случилось?

- Все спокойно, Владимир Ильич.

- Это шантаж! - кричал Зиновьев.

- Он не убедил, Он не слушал доводов.

- Товарищи, нельзя же так! - кричал кто-то. - Давайте же проголосуем!

- Они испугались, - злорадно сказал Ленин телохранителю.

- Он решил порвать.

- Ну и что?

- Как что?

- Если не по-вашему, значит и не по-нашему? Это шантаж, - ворвался в прихожую Зиновьев.

- Да, - протянул Ленин, - это шантаж. Я потребовал голосования, а вы продолжаете говорильню. Что мне остается делать?

- Я за восстание! Григорий Евсеевич, что вы говорите?! - в прихожую вышла Коллонтай.

- А вы, товарищ Коллонтай, не понимаете, что этот уход есть развал, уничтожение всей революционной работы за много лет? Это наш конец, - обратился Зиновьев к взбудораженной и помолодевшей женщине.

- Нет, не конец, а начало. И потому я требую голосования сейчас и немедленно, - отчеканил Ленин.

- Товарищи, голосуем, - вскричала Коллонтай. - Владимир Ильич, поедемте. Она увлекла Ленина в комнаты, следом шел Зиновьев.

Рахья, стараясь не шуметь, прошел на кухню, налил чаю. Шумно прихлебывая, отпил полстакана.

- И мне чай налейте, Эйно, - возбужденно сказал Ленин, пройдя к горке. Пока Рахья наливал, Ленин насвистывал романс «Люблю, люблю безмерно». Ленин прервал свист: - Эйно, проголосовали за восстание! Против всего двое: Зиновьев и Каменев.

- Владимир Ильич, - вошла Коллонтай, - когда меня в августе освобождали матросы из тюрьмы…

- Да, кстати, какое настроение сейчас у матросов в Центробалте? Я знаю, что Дыбенко для них и бог и царь. Обратите на это особое внимание.

- За Дыбенко не волнуйтесь, Я знаю, как он может быть нам полезен, - ответила Коллонтай.

- Владимир Ильич, вы все же недооцениваете Александру Михайловну, - сказал, усмехнувшись, незаметно появившийся Сталин.

- Александра Михайловна, - тихо спросил Ленин - все же, кто предложил сжечь мое письмо?

ПУСТАЯ КОМНАТА

В кресле перед телевизором сидел человек, которого незадолго до этого машина увезла в сумасшедший дом. С неподдельным интересом он следил за «бабушкой русской революции» Брешко-Брешковской и главой Временного правительства Керенским.

- Саша, ты все делаешь правильно, но многого не хочешь замечать, - разносилось по комнате.

- Сделайте потише, - попросил Дзержинский, что-то писавший в блокноте

- Да-да, сейчас, - «сумасшедший» убавил громкость. Усталой походкой вошел Ленин. Сел. Снял парик.

- Что, пишешь, Анджей?

- Да, так, дневник, - отозвался Дзержинский.

- Гм, дневник. Сейчас очень популярен дневник одного миллиардера… как его… а черт, - устало махнул рукой Ленин.

- Извините, может быть у вас найдется сигарета, никак не могу привыкнуть к этим, - «сумасшедший» показал коробку папирос «Шуры-муры».

Ленин рассеянно взглянул и хмыкнул: на коробке красавец-цыган наигрывал на гитаре и слащаво улыбался полной аппетитной женщине.

- Шуры-муры - улыбнулся Ленин.

- Вот, умели жить, - сказал «сумасшедший». - Но папиросы - дрянь.

- Извините, не курю. А вы что здесь делаете?

- Да так, играл свихнувшегося обывателя. Небольшая роль. Вообще-то, я эпизодник. Был здесь всего лишь неделю. Сегодня возвращаюсь домой, - он виновато развел руками. Ленин равнодушно кивнул.

Троцкий, войдя в комнату, не останавливаясь, хлопнул Ленина по плечу, подошел к телефону и набрал номер, придерживая трубку плечом.

- Нормально.

- Устал, как собака, - сообщил Троцкий - Завидую тебе. Ну ничего, через месяц вырвусь отсюда на несколько дней. - Он раздраженно нажал на рычаг и снова набрал номер В ожидании связи уставился на экран.

- Господин, не знаю как… - прищелкнул пальцами, - сделайте громче. «Сумасшедший» прибавил громкость.

- Черт знает что! - зло сказал Анджей и прекратил писать.

- Да милая... люблю... - сказал Троцкий в трубку - О нет, люблю, что узнала сразу, у тебя же много таких, как я... нет... нет... жди. Ждут… Скоро... не могу оказать точно...

На экране телевизора Брешко-Брешковская говорила:

- Саша, а ты собери всех большевиков, загони их на баржу, выведи ее в залив да и вытащи пробки.

Керенский со смехом замахал руками.

- Знаю, знаю, - заторопилась старуха, - что не по божьи это, не по-христиански, но что же делать, Саша, уж больно они змеи!

Бывший сумасшедший захихикал.

- Недолго осталось, - с каким-то ожесточением сказал Троцкий, глядя на экран. Ленин с удивлением покосился на него.

- Вот это интересно, - думая о чем-то своем, произнес Дзержинский, - зачем Ленину немедленный захват власти, если он ее и так получит на II съезде?

- Это мы ее получим, - засмеялся Троцкий. - А он, после того, как Керенский опубликовал документы, политический труп. Немецкий шпион. Скажешь нет? - обратился он к Ленину. «Сумасшедший» с интересом прислушивался.

- Давайте о чем-нибудь другом, - попросил Ленин. - Четыре часа непрерывных разговоров - такая сцена, у меня до сих пор поджилки трясутся.

Троцкий еще раз покровительственно похлопал Ленина по плечу, бросил: - Ну-с, мне пора - революция не ждет, - вышел из «пустой» комнаты. Зазвонил телефон.

- Это меня, это меня... - подскочил к нему «сумасшедший». Он схватил трубку, послушал несколько секунд и разочарованно протянул ее Дзержинскому. - Вас.

- Да, - сказал Дзержинский в трубку. - Слушаю, - он с минуту внимательно слушал, что ему говорит собеседник, скривившись, как от зубной боли, потом взорвался:

- Ну куда же ярче! Роль нельзя будет развивать. Нет? Не согласен… Знаете что... вы бы, вместо того, чтобы... вы бы лучше поставили здесь хотя бы несколько игральных автоматов.

- Все разъехались. Анджей? - дождавшись паузы в разговоре, спросил Ленин, кивая на дверь.

- Коллонтай, кажется, еще здесь, - прикрыв ладонью трубку, отозвался Дзержинский.

- Она-то мне и нужна, - Ленин нехотя встал, нахлобучив парик, внимательно оглядел себя в зеркало и, кивнув эпизоднику, направился в квартиру.

X X X
- Предательство… сплошное предательство вокруг... решительно не на кого положиться, - звенящим шепотом говорил Ленин, быстро, в ритм шепоту, перебегая обширную комнату по диагонали, из угла в угол, из угла в угол. В комнате царил полумрак. На письменном столе зеленая лампа освещала кипу газет. Ленин на ходу подхватил номер «Новой жизни» от 17 октября и близко поднес к глазам. Читать, конечно, удобнее сидя, но волнение не давало сесть, да читано-перечитано то, что в руке. И снова на цыпочках, из угла в угол, из угла в угол.

В прихожей лязгнул звонок. Ленин застыл. Тихо подошел к портьере. Мелькнула женская фигура, следом еще кто-то. Ленин решительно прошел в прихожую. Надел пальто.

- О, господи, вы куда? - раздался за спиной Ленина встревоженный женский голос. В прихожей было темно. В проеме, ведущем в гостиную, отведя рукой портьеру, стояла женщина в темном платье, лица не разглядеть - силуэт.

- Не волнуйтесь. Я должен уйти.

- Но...

- Не хочу подвергать вас опасности, - резко сказал Ленин и вышел.

- Вы? - изумленно глядя на Ленина, сказал человек средних лет.

- Да-да, - ответил Ленин и прошел в квартиру. - Там было тревожно…

- Но уже так поздно, опасно…

- Оставьте. Куда я могу пройти? - спросил тихо Ленин.

- Снимайте же пальто… Сейчас чаю…

- Да.

- Вот сюда, Владимир Ильич.

Ленин вытащил газету, упал на стул

- Это… это конец... из-за ничтожного клочка бумаги.

В отчаянии Ленин бросил газету в угол.

- Как он мог... как это вообще... где же элементарная порядочность… двуличные прихлебатели… такое дело под монастырь поднести, на паперть, - Ленин, горько усмехаясь, и здесь, не обращая на человека внимания, перебегал уже из угла в угол, из угла в угол на цыпочках

Человек кашлянул: - Я сейчас, Владимир Ильич... чай…

Он неловко потоптался на месте и вышел.

Какие-то странные звуки послышались из-за закрытой звери в соседнюю комнату. Ленин остановился, как вкопанный, медленно подошел поближе, прислушался. Через несколько секунд дверь отворилась:

- Володенька, ты пришел? Что случилось? - тревожно спросила сестра Аня.

- Ничего страшного. Пришел. Там опасно, - он попытался заглянуть в комнату, откуда доносился плач. - Кто там?

- Маняша… - вздохнув, сказала шепотом Аня и хотела закрыть дверь.

- Что случилось?

- Понимаешь, Володя… - нерешительно начала сестра.

- Опять?.. - безнадежно махнув рукой, перебил ее Владимир Ильич.

- Ей тяжело, Володя, - сказала Аня, но Ленин уже не слушал, решительно открыл дверь и вошел в соседнюю комнату.

Маняша лежала на кровати, отвернувшись к стене, и всхлипывала. Ленин сел рядом с сестрой и попытался заглянуть ей в лицо, но та уткнулась в подушку, спина ее затряслась от больше не сдерживаемых рыданий.

- Ну, ну, что ты. Успокойся, - сказал Владимир Ильич, ласково обнимая сестру. - Нельзя же так, Маняша. Время сейчас такое… все решается. Мы об этом мечтали столько лет. Идет революция, Маняша, мировая революция, а ты…

Сестра словно ожидала этих слов:

- А мне плевать, плевать. На все плевать. На вашу революцию, на вашего Керенского, на наших эсеров, - закричала она, повернув к Ленину залитое слезами лицо, - меня не любит никто Понимаешь ты?! Никто ни любит. А я женщина. Понимаешь ты со своей революцией? Женщина! - сестра, плача, снова уткнулась в подушку. Ленин молчал.

Подошла Аня, остановилась рядом.

- Погоди Маняша, вот захватим власть и выдадим тебя замуж Свадьбу сыграем, - стараясь скрыть раздражение за наигранной веселостью, сказал Владимир Ильич. - Кто тебе нравится? А? - он шутливо потряс ее за плечо.

- Никто, - дернулась Маняша.

- А этот симпатичный грузин? - не отставал Владимир Ильич, -Джугашвили. А? Хочешь, выдадим тебя за него? - И снова: - Хочешь? - но уже серьезно.

Маняша молчала.

- Пойдем, Володя, ей лучше побыть одной. Она успокоится, - сказала Аня.

Ленин потер ладонью осунувшееся лицо, посидев еще немного рядом с Маняшей, дернул досадливо головой и вышел вслед за Аней.

- У нас тебе оставаться опасно, - сказала Аня в гостиной.

- Ты что, выставляешь, а? - вымученно улыбнулся Ленин.

- Что ты, что ты! …

- Володя, я, право, не знаю… не хотела говорить…

Ленин насторожился.

- Дело в том, что…

- Да в чем же дело?! - нетерпеливо спросил Ильич. - В чем?!

- Недавно какой-то тип звонил Марии на квартиру и спросил, мол в Питере ли ты, и она автоматически ответила.

- Черт!.. Что в Питере, да? А кто звонил?

- Какой-то городской чиновник из любопытства.

- Что, так и сказал «из любопытства»?

- Так и сказал.

- Вот фрукт.

- Кто? - изумилась сестра.

- Кто-то… сейчас это не имеет значения, тогда имело... Черт, еще и это!..

Ленин замолчал.

- Володя, Володя, Володенька, что же делать? Что делать? - заволновалась Аня.

- Что делать? Кто виноват? - как автомат проговорил Ленин.

- Что делать? Кто виноват?

- Я ухожу.

- И куда, Володя?

- Перестань, ты же понимаешь, положение безвыходное…

- Нет, Володя!

- Нет. Хорошо, самое заметное, самое незаметное. Наймите извозчика. Я уезжаю, - обратился Ленин к молчавшему хозяину квартиры.

ПУСТАЯ КОМНАТА

Ленин присел. Чувствовал он себя отвратительно. В комнате кроме него находились какие-то блядского вида девицы, несколько гимназистов, почтенного вида священник и Александр Блок. Гимназисты вовсю флиртовали с девицами, священник тихо дремал.

- Вы плохо выглядите, - сказал Ленину Блок, подходя к дивану и останавливаясь рядом. - Что-то случилось?

- Так ерунда, - отозвался Ленин. - Пройдет.

- Хотите таблетку? У меня есть прекрасное стимулирующее средство, - предложил Блок, присаживаясь рядом.

- Спасибо, не надо, просто перенервничал немного... А впрочем давайте, - Ленин благодарно кивнул, взял таблетку, проглотил. Посидел молча откинувшись на спинку дивана.

- Алекс, вы? - удивленно спросил Керенский, выходя из умывальника. - Давно вернулись?

- Не очень давно, но уже все и вся осточертело.

- Прекрасно выглядите, - сказал Керенский. Блок фыркнул. Ленин тоже улыбнулся, сказал Керенскому:

- Увидел вас и почему-то вспомнил дурацкий анекдот с бородой. Хотите?

- Ну, что же… - кивнул Керенский.

- Приходит человек в ресторан, - начал Ленин, - и заказывает обед, его и спрашивают мол, а какое нам вино подать, белое или красное, - он усмехнулся. - Прямо про нас, Александр Федорович.

- Похоже, - откликнулся Керенский.

- Так вот, - продолжал Ленин, - белое, говорят, или красное. А человек отвечает «Мне все равно, я плохо вижу». - Кое-кто из присутствующих рассмеялся.

- Не понятно Что он сказал? - переспросил Блок.

- Мне все равно, белое или красное. Я плохо вижу, - повторил Ленин.

- Да, - улыбнулся Блок, - Удивительная чепуха, эти анекдоты. Вот со мной случай был: иду я по Москве, а я, знаете, перед этим был в Индии, там у йогов постился, ну и прочее. И вот останавливает меня человек и спрашивает: у вас нет спичек, прикурить? Я похлопал себя по всем карманам, сверху понизу и отвечаю: «Боже, какой же я худой» - Блок все это изобразил, за так ловко, что взрыв смеха всех присутствующих перекрыл его последние слова. Смеялись все: Ленин, Керенский, гимназисты, девицы, и громче всех смеялся Блок. Проснулся священник. Удивленно уставился на смеющихся. Пробормотал что-то недовольно и вышел.

- Что там нового? - спросил, когда все отсмеялись, Керенский, махнув рукой куда-то в сторону.

- Да так, - Ленин неопределенно пожал плечами. - Что там может быть нового? Вы лучше скажите, что тут?

Керенский взглянул на часы виновато развел руками:

- Извините, надо спешить. Заходите в Зимний, - он усмехнулся. - Пока меня еще не выгнали пролетарии. Разопьем бутылочку-другую. Там есть хорошее вино... Поговорим. А то, знаете, иногда такая тоска. Вообще не понятно. Заходите, - предложил Керенский.

- Ну, до переворота вряд ли удастся, - сказал Ленин. - А впрочем, спасибо за приглашение. Постараюсь.

X X X
17 октября вечером к черному ходу квартиры Алексея Максимовича Горького, что на Кроверской, подошел человек среднего роста в шапке ушанке и в пальто горохового цвета. Кухарка, открывшая дверь, с подозрением уставилась на позднего посетителя.

- Алексей Максимович дома?

- У них гости.

Человек секунду колебался, потом, решительно проходя на кухню, сказал:

- Позовите, пожалуйста.

Выражение прищуренных глаз было требовательным, и кухарка не стала спорить, а отправилась исполнять просьбу.

Гости собрались в роскошно обставленной гостиной. Приехали после спектакля «Дон Карлос». Были Шаляпин, Андреев, известный писатель, балерина Карсавина и много других красиво одетых мужчин и женщин. Сам Горький во фраке и белом галстуке прохаживался среди гостей. Тихо подошла горничная.

- Извините, Алексей Максимович.

- Да? - Горький отошел от стола и нетерпеливо спросил: - Что такое?

- Там, на кухне, человек стоит и требует вас.

- Что за штука, требуете! И почему на кухне?

- Просит чтобы вы вышли к нему, - виновато поправилась горничная.

Горький хмыкнул, пожал плечами.

- Здравствуйте, Алексей Максимович, - человек шагнул навстречу, приблизил лицо почти вплотную, протянул для пожатия руку.

Горький несколько секунд в недоумении, не узнавая, смотрел на него, потом пробасил: - Владимир Ильич...

- Да, Владимир Ильич... Не рады?

- Что вы, - Горький был несколько смущен, - всегда вам рад. У меня гости. Проходите в кабинет.

- Самое время принимать гостей. Я тороплюсь. Поговорим здесь. - Ленин, не раздеваясь, прошел в глубину кухни, придвинул к себе стул, сев, вытащил из кармана пальто газету и молча швырнул ее на стол.

Горький тяжело задышал, покрылся красными пятнами, зачем-то поправил фрак, но твердо сказал:

- Да, Владимир Ильич, это моя статья. Я считал, считаю и буду на этом стоять, что восстание приведет к гибели партии, рабочего класса, революции.

- Откуда вы знаете о восстании?

- Это ни для кого не секрет. Об этом говорят на всех перекрестках

- Отбросим экивоки. Эта парочка - Зиновьев и Каменев - была у вас?

Горький слегка замялся, потом выдавил:

- Да, в завтрашнем номере выйдет их статья.

- Даже так, - вскинулся Ленин.

- Владимир Ильич, вы губите себя, - с какой-то мукой в голосе сказал Горький

- Зачем вы путаетесь под ногами? - Ленин в бессильной ярости сжимал и разжимал кулаки

- Какая у вас жажда - всех подчинить, - Горький был поражен. Через приоткрытую дверь кухни виден был кусочек гостиной. Смеялись женщины. Звучала музыка. Мелькнуло знакомое лицо, улыбка, глаза.

- Кто это? - неожиданно спросил Ленин.

- Вы о чем, Владимир Ильич? - не понял Горький.

- Женщина в темном платье, - начал было Ленин, - впрочем, не в этом дело… Просить вас, Алексей Максимович, чтобы вы сняли статью, думаю, бесполезно? - полуутвердительно спросил он.

- Статья в наборе, но даже если бы… - попытался объяснить Горький.

- Вы не напечатаете эту статью, - с угрозой сказал Ленин.

- Можно подумать, вы обладаете... - Горький запнулся, взглянул на Ленина, понял, что спорить не имеет смысла и твердо оказал: - Я ее напечатаю.

Ленин долго молчал, глядя себе под ноги, потом встал и направился к выходу. У двери на секунду задержался, повернулся, с ненавистью предупредил:

- Не путайтесь у нас под ногами... - и вышел.

X X X
22 октября весь Петроград вышел на улицу. Праздновали День Петроградского Совета. Смотр сил революции завершился грандиозным митингом в Haродном доме.

Александра Коллонтай в элегантном платье, раскрасневшаяся, помолодевшая, не дать больше 30-ти, стояла на трибуне.

- Вы можете все! Вы - народ! Все - ваше! Власть - ваша!

- Да здравствует народ революции! - и под гром аплодисментов, криков сошла легко, изящно. Навстречу, ей на смену, на трибуну двинулся высокий Анатолий Луначарский. Его тоже знали и любили, встретили новым взрывом радости.

- Сашенька, - нежно сказал Коллонтай за кулисами председатель Центробалта Дыбенко, сказал почти в самое ушко с сережкой, усыпанной искрами камешков. - Сашенька, - повторил он.

- Прекрати, ты что, голову потерял? - мягко сказала Коллонтай.

- Саша, ну-ну, идем, мне надо встретить Троцкого.

Они вошли в буфет. Пестрая публика сидела, стояла, разговаривала тихо, прислушивалась к речам, долетавшим из зала. Кое-кто закусывал, пили чай; журналисты, матросы, прапорщики, мастеровые - все с красными бантами на груди.

- Председатель Совета приехал! - крикнул запыхавшийся юркий журналист «Биржевых ведомостей».

- Троцкий! Троцкий! - послышалось со всех сторон. Журналисты бросились к дверям.

- Господин Троцкий, скажите…

- Нет. Никаких интервью! - отрубил председатель Совета, сверкнули глаза за очками.

- Господин Антиц Ото, это ведь ваш псевдоним, вы сами были журналистом, как коллеге, ответьте, - вскрикнул высокий блондин в светлом пальто.

Троцкий улыбнулся.

- Хорошо. Вопросы.

- Господин Троцкий.

Председатель поднял руку. Все стихли.

- Вы! - ткнул пальцам Троцкий. - Какая газета?

- Таймс.

- Вы.

- Монд. Нью-Йорк Таймс.

- Вы, вы. На каком языке будем разговаривать?

Журналисты засмеялись.

- Вы хотите арестовать Временное правительство?

- Такой вопрос не стоит на повестке дня, - отрезал Троцкий.

- Когда захватите власть?

- Спросите у зала. - Троцкий махнул в сторону грохота аплодисментов.

- Кто победит в войне?

- Победитель умов и сердец.

- Вы поэт?

- Я - слуга.

- Вы - еврей. Россия примет иудаизм?

- Я - не еврей. Я - интернационалист.

- Где Ленин?

- С нами! - твердо сказал Троцкий и быстро пошел в зал,

- Лев Давыдович, разыскали Владимира Ильича? - тихо спросила Коллонтай.

- Нет. Я думал спросить у вас.

- Что происходит, его нигде нет уже два дня.

- Встретимся у Луначарского. Там поговорим.

Троцкий взошел на трибуну, увидал устремленные на него радостные взгляды собравшихся.

- Сегодня великий день революции. С сегодняшнего дня ее Победа в наших руках!

- Ура!!! - отозвалась толпа.

- Но не следует терять бдительности Мы должны сейчас, здесь, немедленно и окончательно, - голос оратора, и без того громкий, возвысился до предела, - решить: зачем мы живем, для чего работаем! Мы работаем, мы живем для счастия всего человечества. Вы избрали впервые Свой Совет! Вы верите своему Совету, Совет знает, куда мы идем и какими путями, и это пути - верные! Абсолютно! Вы верите во всем! Совету! Совет не предаст! Кто с Советом, прошу поднять руки!

Троцкий видел поднятые руки и горевшие глаза мужчин, женщин, подростков, рабочих, солдат, мужиков и типично мещанских фигур…

- Это ваше голосование пусть будет вашей клятвой - всеми силами, любыми жертвами поддерживать Совет, - толпа держала руки, - взявший на себя великое бремя довести до конца победу революции и дать землю, хлеб и мир!!!

Толпа продолжала держать руки, толпа согласна. Она клянется. Троцкий сошел с трибуны. Улыбка блуждала на бледных губах, в глазах стояли слезы, он поднял руки и прошептал:

- Мы победим.

Весь люд в буфете перестал пить, жевать. Все застыли, глядя на сияющего Председателя Совета. А он, прямой как жердь, в черной паре, не спеша шел меж столиков, заставленных вазами с фруктами, букетами цветов, и бант на его груди алел кровавой раной.

X X X
24 октября. Вечерело. Квартира Фофановой. Шторы были плотно задернуты. Ленин сидел в углу большой комнаты. Остановившимся взглядом уперся в письменный стол, заваленный кипой газет. Из прихожей послышался звук открываемой двери. Ленин не шелохнулся, сидел, как каменный. Шурша платьем, Фофанова прошла через маленькую комнату, где в кресле спал телохранитель Эйно Рахья.

- Владимир Ильич... - робко обратилась Фофанова, - Я... была в выборгском райкоме, они говорят, - она замялась, - Что к Зимнему Дворцу прибыла артиллерия и артиллеристы эти за Временное Правительство... Все члены ЦК в Смольном...

- Предатели! Не зовут! Бросили. Даже Горький и тот... - сказал чуть слышно Владимир Ильич.

- Что вы говорите? - несмело спросила Фофанова.

Ленин не слышал, смотрел на газеты.

- Все товарищи в хорошем настроении, но стрелять никто не хочет. Спрашивали, где вы. Я ничего никому не сказала.

Ленин молчал.

- Удалось договориться на Центральном телеграфе, что теперь он считается под нашим контролем, - попыталась она успокоить Владимира Ильича. Ленин продолжал сидеть не шелохнувшись.

- Я сейчас приготовлю что-нибудь, Владимир Ильич... Вам необходимо поесть... - неуверенно сказала Фофанова, но в этот момент в дверь позвонили. Позвонили уверенно и настойчиво. Владимир Ильич поднял голову:

- Кто это? Надя?.. Надя не может так звонить...

Фофанова растерянно молчала.

Ленин встал, стараясь не шуметь, быстро прошел в коридор. Возле входной двери уже стоял, разбуженный звонком, Рахья. Финн приложил к двери ухо, поднял палец, призывая к тишине. В дверь снова, уже нетерпеливо, позвонили.

- Откройте, - показал глазами Владимир Ильич в ответ на вопросительный взгляд телохранителя и отошел и сторону.

Рахья набросил цепочку, повозился с замком и дверь слегка приоткрылась.

- Мне необходимо поговорить с господином Ульяновым, - негромко, но уверенно сказал кто-то.

- Вы ошиблись, - сухо отозвался Рахья, - Такой здесь не проживает, - и считая, что разговор закончен, собрался прикрыть дверь.

- Впустите, Эйно, - коротко бросил Ленин.

Рахья удивленно посмотрел на него, хотел что-то возразить, помедлил, но потом неохотно сбросил цепочку и впустил позднего гостя.

Перед Владимиром Ильичем предстал добротно одетый человек, невысокого роста, в котелке и белом шарфе. Рахья настороженно, засунув руку в карман, наблюдал за незнакомцем.

- Спасибо Эйно, оставьте нас одних, - нарушил молчание Ленин.

Финн нехотя отошел и скрылся в одной из комнат.

- Сегодня ночью Австро-Венгрия предложила сепаратный мир Временному правительству, - сказал гость, когда они остались одни.

- Да... Ну и что же вы хотите? - как-то безразлично отозвался Ленин.

- Я надеюсь, вы понимаете, что если Временное правительство продержится до конца военной кампании 1917 года, то есть еще 2 месяца, вам не видать власти, как, извините, своих ушей. Солдаты не поддержат вас, народ успокоится.

- Да... - сказал Ленин, - Что вы изрекаете прописные истины? И кто вам дал право совать нос в наши партийные дела...

- Вы не выполняете ваши обязательства. Свои мы выполняем, деньги поступают регулярно, - напомнил человек.

- Да как вы смеете! - резко сказал Владимир Ильич. - Вы меня не нанимали, я не ваш шпион! Смените тон!

- Но мы договаривались...

- Да, на время наши цели совпали. И сейчас мы делаем все возможное... Поэтому нам не о чем больше говорить!

- Ну что ж, - гость вежливо приподнял котелок, - Хочу только вам напомнить, что Временное правительство уже подготовило сепаратный мир с Болгарией и Турцией... Честь имею.

- Стойте...- сказал Ленин - Вы дворянин?

Гость удивленно вскинул глаза на Владимира Ильича и кивнул.

Ленин промолчал:

- Я тоже.

Гость помедлил секунду:

- Завтра будет поздно, - поклонился и вышел.

- Завтра будет поздно, - как эхо повторил Ленин, потом в ярости рубанул воздух рукой, - Нет! Нет и нет! Не верить больше никому! Какая непростительная глупость довериться этим интеллигентишкам из Смольного, - говорил он, стремительно проходя к себе - Товарищ Фофанова! - крикнул, не видя, что женщина стоит у него за спиной. - Отнесите это письмо, - Ленин схватил газеты со стола, бросил в кресло и стал быстро писать, - ...это письмо...

- В Смольный? - с готовностью спросила Фофанова.

- Нет! Этим предателям нельзя доверять. Отнесете в Выборгский райком... Затем пусть распространят во все райкомы и пусть немедленно! - Слышите меня? - Немедленно высылают делегации из всех полков, всех райкомов в Смольный, чтобы требовать от ЦК немедленного выступления. Мы с Эйно тоже идем в Смольный и будем там. Нельзя! Нельзя ждать!! Можно потерять все!!! - Ленин позвал - Эйно!

- Я здесь, Владимир Ильич, - финн стоял рядом.

- Револьвер у вас есть? Лишний?

-Да!

X X X
У одного из Петроградских разводных мостов старик в солдатской шинели, в котором лишь с большим трудом можно было узнать бившего главнокомандующего генерала Алексеева, приостановил свой шаг, ветер доносил обрывки фраз.

- Слышь, ребята? - кричал красногвардеец в котелке и белом шарфе караульным солдатам. - Давай, ребята, идите отдыхать к себе в казарму...

- Или вообще в деревню к своим бабам, - заорал другой красногвардеец в солдатской папахе и шубе явно с чужого плеча.

- А, мы будем мост сторожить от имени Петроградского Совета большевиков, - закончил тот, которой в котелке.

- Не-е, - протянул унтер. - Мы б ушли, но без разводящего, не-е... вы, мужики, идите дальше, от греха подальше. Не то, - и солдат сделал угрожающее движение. Красногвардейцы, в основном, мальчишки в кепках и бескозырках, смеясь и ругаясь, наседали.

- Ребята! Да вы дураки. Питерский Совет вас домой отпускает, а вы...

Генерал пошел дальше, в сторону Дворцовой площади.

Трамвай, во втором вагоне которого сидели Ленин и Эйно Рахья, загрохотал на повороте, за окном мелькнул бредущий старик в солдатской шинели.

X X X
- Дед, а дед, че надо? - вяло спросил солдат, сидевший у костра. - Шел бы домой к старухе, ненароком зашибут.

- Да брось, - оборвал солдата красногвардеец в черном пальто. - Погрейся, товарищ. Генерал Алексеев рассеянно шагнул к костру.

- Э, братка, да ты чего, никак плачешь, пьян что ли? - смеясь спросил подошедший бородатый солдат. Алексеев, не отвечая, повернулся и пошел прочь.

У Смольного было шумно. Горели костры. Стояли автомобили, броневики. У ворот проверяли документы.

- Товарищи, ну пропустите, мы журналисты, Россия же должна знать, что происходит у большевиков, - наседали на охранников репортеры. - Когда откроется съезд, ночью или днем?

- А вот да как дам, буржуи, разлетитесь! - гаркнул подошедший матрос.

Генерал Алексеев недвижно стоял у решетки забора и смотрел на здание с сияющими окнами. Старик резко повернулся и пошел в черную даль улицы.

X X X
В Смольном было полно народу. На каждом этаже стояли столы, за столами сидели мужчины и женщины и проверяли документы. Эйно Рахья представил очередному столу пропуск. Вокруг сидели, стояли, проходили люди, солдаты, матросы, штатские - все были вооружены, кое у кого за ремнями сверкали даже кухонные ножи; женщина за столом неумело держала револьвер, ее грудь была стянута поверх вязаной кофты пулеметной лентой.

- Ищите, Эйно, узнайте, прибыли делегации хоть из каких-нибудь райкомов партии или полков, и немедленно дайте мне знать, - сказал Ленин и облокотился о перила. Эйно скрылся за белой дверью, на которой красовалась табличка «Дежурныя классныя дамы». Через несколько мгновений дверь распахнулась и показался Троцкий.

- Хорошо, что вы уже здесь. Мы дали задание разыскать вас. Поищемте, я обрисую ситуацию.

Ленин откинулся от перил, выпрямился, холодно посмотрел на Троцкого, помолчал.

- Ну, что же, обрисуйте.

- К семи часам вечера мы заняли Главный телеграф, Петроградское телеграфное агентство, все мосты наши, за исключением Николаевского и Дворцового, Балтийский вокзал наш..., - возбужденно заговорил Троцкий, словно не замечая холодного тона Ленина.

- Утром я послал отряд, чтобы освободить от юнкеров газету «Рабочий путь», красногвардейцы выбили всех, и газета вышла.

Ленин хотел перебить его, но вместо этого как-то радостно и растерянно, махну рукой, сказал:

- Впрочем и так можно.

Потом вдруг заулыбался, потирая руки, сказал со смехом:

- Так! Да, юнкеров выбили. Можно и так. Лишь бы власть взять. А почему не арестовали временное правительство?

- У нас всего тысячи три человек… - ответил Троцкий.

- Всего? А гарнизон 150 тысяч! - воскликнул Ленин. - Гарнизон с нами?

- Мне удалось его лишь нейтрализовать!

- А матросы?

- Они еще не подошли!

- Так что же вы? Как Коллонтай? Где она?

- С Коллонтай все в порядке. Матросы будут. Дыбенко обещал прислать к утру.

- Вы понимаете, Лев Давыдович, что Зимний должен быть взят до начала съезда, - вдруг быстро, но доверительно спросил Ленин. Троцкий внимательно посмотрел ему в глаза и усмехнулся:

- Я понимаю?

X X X
В одном из кабинетов ресторана отеля «de France» за круглым столом сидели двое: генерал Алексеев и молодой мужчина с гладко, по-актерски, бритым лицом.

- Генерал, не думаю, что все так уж трагично, - мягко сказал министр иностранных дел Михаил Иванович Терещенко. - Я понимаю вашу обиду, но Керенский и мы не могли оставить вас на посту главнокомандующего, даже более, мы отправили...

- Я сам решил уйти в отставку, - сухо перебил старик. - И теперь я, превозмогая отвращение, пришел сюда, в этот кабак, чтобы... - он замолчал, переводя дыхание, потом, наклонившись через стол к министру, страстно продолжал:

- Михаил Иванович, то, что сейчас происходит, результат нашей февральской глупости. Не отрекись Николай II, все было бы прекрасно. Немцы уже были бы на грани катастрофы. Нельзя государство передавать в интеллигентские руки... - Терещенко слушал и скептически улыбался. - «Мы можем помочь сейчас даже вашему правительству, лишь бы этот отпетый анархист Ленин не взошел на Российский трон. Он гибель для России. Интернационализм - чудовищная химера, которая пожрет остатки государственности. Сейчас в Петербурге около пятнадцати тысяч офицеров, пять тысяч готовы с оружием в руках защищать ваше правительство, предавшее русское офицерство.

- Пусть офицеры лучше едут на фронт. Здесь они не нужны. Мы пользуемся лишь законными методами, - прервал генерала Терещенко. Старик осекся, долго смотрел на министра.

- Все вы одним миром мазаны, все вы социалисты. Все же вы можете рассчитывать на офицерский корпус, - заканчивая разговор, устало, без всякой надежды, глухо сказал он Терещенко. - Честь имею, господа, - и, кивнув послу и министру, он вышел из комнаты. Заметив вопросительный взгляд посла, Терещенко усмехнулся:

- Можно сказать, ушел из ресторана творец февральской революции. Странно, правда?!

Фрэнсис, ничего не ответив, сел на диван.

- Я проезжал мимо Смольного, там более оживленно, чем обычно, - сказал посол с сильным акцентом и выжидательно посмотрел на Терещенко.

- Ничего удивительного, завтра открывается II-й Съезд Советов, съезжаются депутаты, - ответил министр.

- Каковы шансы большевиков на успех?

- На этот вопрос ответить трудно, ибо основным ресурсом большевиков является невежество народных масс. Они спекулируют на этом невежестве, они пользуются им для беспрерывной, бессовестной демагогии.

Помолчали.

- Я ожидаю большевистского выступления сегодня ночью, - спокойно сказал Терещенко.

- Если вы сможете его подавить, - ответил посол, - то я надеюсь, что это произойдет.

- Я думаю, что мы сможем его подавить, - сказал Терещенко, - но я надеюсь, что оно произойдет независимо от того, подавим мы его или нет. Я устал от неизвестности и напряжения.

Тяжелой шаркающей походкой генерал прошел через весь зал. Здесь силы его покинули. Он прислонился к одной из колонн и застыл, отдыхая. Итальянский оркестр играл Штрауса. Беззаботно кружились пары. Все было, как бывало до этого сотни раз.

- Оленька, я должен уехать на Дон к Каледину, - сказал за соседним столиком офицер молодой красивой женщине

- Ты можешь решать, как хочешь, я ничего не скажу, ты должен решить сам, - тихо отвечала женщина, положив свою руку на его нервные пальцы. Офицер резко склонился и поцеловал ее руку.

- Милая, единственная, ну почему все так, - думал офицер. - Весь мир обрушься; мне все равно, лишь бы ты была со мной... Но твой муж, он уехал, уехал туда, на Дон... Я знаю, что моя любовь к тебе грешна, но мы, Сухановские, я и твой муж - мой брат... Боже... Как я могу решить сам? За нас двоих... Я должен решить за нас троих?.. Я должен ехать...

- Пойдем танцевать, - сказал офицер. Он встал, улыбнулся женщине, и они смешались с шумной толпой веселых пар.

X X X
Этим же вечером 24 октября в Зимний дворец приехали, чтобы встретиться с Керенским, председатель Парламента эсер Н. Авксентьев, лидер меньшевиков Ф. Дан и лидер эсеров А. Гоц. Керенский принял их в своем кабинете.

- Даже в самой свободной стране авторы подобных призывов понесли бы строгую кару. Ибо то, что проповедуют большевики, есть не политическая борьба против правительства или даже за власть; это пропаганда анархии, погромов и гражданской войны, - говорил Авксентьев. - Между тем большевики захватывают город, в их руках мосты, они запрещают их разводить...

- Знаю, - прервал Керенский.

- Мы думаем, - обратился Дан к верховному главнокомандующему, что наша резолюция должна быть зачитана на немедленном заседании Петроградского Совета и на всех заводах, казармах и т. д.

- Сейчас, когда работа заканчивается? - ехидно спросил Керенский. - Товарищи, не волнуйтесь! У нас сил больше, чем нужно, и к тому же, я не нуждаюсь в наставлениях и указаниях. Ваше дело сейчас явиться в Смольный, открыть съезд и заниматься чисто партийными делами.

X X X
- Э, юнкера! Сдавайся подобру, - орала под окнами караульного помещения Зимнего Дворца группа из красногвардейцев и двух солдат. Орали что-то уж больно пьяно. В караулке засмеялись:

- Ну, заходи, кто смел, разоружай!

- А дверь то заперта!

- Открыто, толкни, товарищ, и заходи, - вежливо пригласили из караулки.

- А че, айда, ребята, - от группы отделился солдат и два подростка с красными повязками рабочей гвардии. Толкнули дверь - и вправду не заперта. Вошли. Свет горит. Стоят юнкера, молодые, добродушно так улыбаются, в глубине коридора офицер.

- Пожал-те, товарищи! - сам смеется, на диван рукой показывает, - а винтовочки сюда, - рукой на оружейный ящик показывает. Замялись красногвардейцы.

- Конечно, вон сколько вас, - заныл один из подростков, - а не то, - и протянул близ стоящему высокому белокурому юнкеру винтовку.

- Галанов! - крикнул офицер.

-Я!

- Проводи товарищей в греческий зал. Офицер подошел к открытой двери, выглянул; красногвардейцы загалдели.

- Взял, да? Буржуй, ахвицер… Ну, ничего, вот скоро наших много придет, тогда посмотрим чья сила-то. Офицеру стало скучно, и он молча прикрыл дверь.

Две роты юнкеров, мерно печатая шаг, прошли вверх по Морской. Их ряды стройно колыхались на ходу.

«Взвейтесь, соколы, орлами

Полно горе горевать

То ли дело под шатрами

В поле лагерем стоять...», - пели юнкера.

Старик не видел, не слышал, что творилось вокруг него, он шел как лунатик, обходив дезертиров, которые торговали папиросами и подсолнухами. Была ночь, мигали редкие фонари, на углах горячо спорили кучки солдат и студентов.

Старику навстречу двигалась группа матросов, на лентах их бескозырок золотились надписи «Аврора» и «Заря свободы».

- Старикан! - радостно выдохнул один из матросов. - Не дрейфь, Кронштадт идет!

- Зачем?! Зачем? - не отвечая, пробормотал старик и свернув в кинематограф у Казанского собора. Матросы недоверчиво посмотрели ему вослед, но не задержали.

Шла итальянская картина, полная крови, страстей и интриг. Публика была самая разная, красивые женщины в мехах и драгоценностях, матросы, солдаты, но их было немного, синематограф был респектабельный. Старик сел, непонимающе взглянул на экран, встал и пошел к выходу. Александр Блок, сидевший в последнем ряду вместе с Любой, повернул голову в его сторону и равнодушно отвернулся. На экране продолжались страсти, лилась кровь.

- Товарищи, - нервно, но убежденно говорил представителям «Союза казачьих войск» Керенский, расхаживая по кабинету, - Россия не забудет казачество которое в трудный час не поддалось на соблазн авантюристов-большевиков, купленных германским империализмом. Казаки заулыбались.

- Александр Федорович, мы еще раз заявляем, казаки готовы защитить правительство, казаки начнут седлать коней тотчас, если получат через нас твердое заверение правительства, что наша кровь не прольется зря, как это было летом, во время первой попытки большевистского переворота. Но тогда вы, Александр Федорович, не повесили ни Троцкого-Бронштейна, ни Апфельбаума-Зниовьева, ни Коллонтай. Вы упустили Ульянова-Ленина, вы, извините, нянчились с этим отребьем.

- Хорошо... Каких же гарантий правительства вы хотите? - раздраженно спросил Керенский.

- Наши условия: поймать и повесить Ленина и заключить перемирие с немцами.

- Перестаньте, мы не палачи, - вспыхнул Керенский. - Что касается немцев, то наш союзнический долг...

- Неужели вы думаете, что большевики пощадят вас и остановятся перед массовыми казнями, если захватят власть. Сейчас в Смольном они говорят об этом, - перебил один из казаков.

- Дело Ленина должен решить суд, К тому же сейчас его нет в городе.

- Неужели правительству не ясно, что он где-то здесь и ждет открытия съезда, - вспылил кто-то.

- Я не верю, что Ленин а Петрограде. Он человек осторожный. К тому же, пока он не явится на суд, он всего лишь политический труп. Его не будут слушать здравомыслящие люди.

- В Смольном сброд, дезертиры, товарищи в юбках, неудавшиеся художники… одним словам дно. Все цементировано наиболее ленивыми рабочими. Троцкий наобещал им золотые горы и реки полные вина.

- Я верю в русский народ, - отрезал Керенский. - Он против анархии. Кучка в Смольном не Россия.

- Если наши условия не будут выполнены, казаки уйдут на Дон и создадут свою республику без большевистских голодранцев и еврейских Робеспьеров. Отвечайте, господин Председатель! - казаки встали.

- Господа, эта сложная ситуация требует законности. Впрочем, если вы понадобитесь России, мы вас позовем. Но Ленина без суда нельзя повесить, можете это передать казакам, - твердо закончил разговор Керенский.

X X X
- Они украли у меня все. Мне не нужен этот мир. Эксплуатируют то, что я любил, то, что я выстрадал. Этим Керенским досталось все просто, - говорил у костра Владимир Маяковский. - Я теперь против всего!!! Я лучше блядям буду подавать ананасовый сок!

- Погодь, - оборвал его солдат. - Ты вот в шляпе, белый платок у тебя на шее врешь ты, как вошь врешь, я тебя сейчас по башке.

- Успокойся, - встрял, смеясь матрос. - Я знаю товарища поэта. Это у него одежa буржуйская, а наш он, он у нас стихи читал.

- Так вот, надо всех этих, - продолжил Маяковский, - к черту, из Зимнего Дворца макаронную фабрику сделаем!

- Стой! - крикнул рабочий. - Кто такой?

Мимо костра шел генерал Алексеев. Он не замедлил шаг, не смотря в их сторону.

- Да отстань, - лениво сказал матрос. - Буржуи, они сейчас по ресторанам да театрам сидят.

- Здравствуйте, - послышался глухой голос.

- Блок, вы? - воскликнул Маяковский.

- Не спится?! - И обращаясь ко всем: - Это колеблющийся, товарищи.

Но товарищи занялись двумя подозрительными личностями, которых они уже обыскивали. Послышалась оплеуха, это рабочий ударил одного из задержанных.

- Шахматово сожгли, мой дом детства, - задумчиво сказал Блок, глядя на пламя костра; горели поленья и книжки, вспыхнула коробка из-под папирос. Маяковский затянулся папиросой и выговорил:

- Хорошо, что сожгли.

- Хорошо... - сказал Блок и медленно пошел прочь.

- У меня вот маузер, - резвясь, как ребенок, сказал Маяковский и достал оружие.

- Ты, это, того, брось, - насторожился солдат. - А ну, отдай, - и протянул руку.

X X X
- Что вы? Нельзя, идите прочь, - резко сказал поручик Данилевич вошедшему старику в солдатской шинели. - Здесь штаб. Черт, да что же творится. Кто пропустил? Галанеев! Что происходит?

- Поручик, свяжитесь с Быховым, я должен говорить с Корниловым, - сдавленно произнес старик.

- Ваше... ваше высокопревосходительство, вы? - изумился поручик, наконец узнавший Алексеева. - Но как вы прошли...

Кругом банды красноармейцев...

- А, в Петроградском штабе юнкера играют в карты, - тихо сказал генерал Алексеев. - Да и кого им охранять? Защищать этого комедианта. Сашку Керенского? Товарищи сами разберутся, ведь и Ленин и Керенский, кажется, товарищи, - горько улыбнулся бывший верховный.

В Быхове, в доме, который стал местом заключения Корнилова, стоял телефон, у аппарата сидел прапорщик.

- Нет. Нет. Корнилов под арестом, я не могу разрешить ему... - замолчал. Сидевший рядом текинец сжал его плечо и гневно сверкнул глазами, что-то быстро сказал по-персидски, не понятно, но по интонации ясно - не пощадит. Прапорщик пожал плечами, положил трубку и вышел; в комнате Лавра Георгиевича Корнилова стояла тишина, генерал сидел за столом, освещенном керосиновой лампой, и читал. За спиной бесшумно возник стальной текинец в огромной лохматой шапке. Генерал обернулся,

- Что случилось, Ибрагим? - спросил по-персидски Корнилов.

- Ваше высокопревосходительство, вас к телефону. Петроград, генерал Алексеев.

- Лавр Георгиевич, в Петрограде хаос, всюду вооруженные банды, людей грабят, насилуют, офицеры сидят в ресторанах и болтают глупости, все развалилось окончательно. Это я во всем виноват, - волнуясь говорил Алексеев в трубку; поручик помедлил и вышел.

- Если б я мог себе представить, что произойдет после отречения императора, я бы никогда, никогда слова не сказал, не намекнул бы даже. Это я уговорил его отречься,

- Генерал, успокойтесь, не все еще потеряно. Главное сейчас держать фронт против немцев... - сказал Корнилов.

- Я тоже думаю, что немцы сейчас спасение, но с ними, вы знаете, сговорился Ленин. Лавр Георгиевич, вы далеко, но это и хорошо, вам будет легче уйти, если случится страшное.

- Я не имею права уйти, Я дал слово чести, что буду ждать решения по моему вопросу, - отчеканил Корнилов.

- Генерал, генерал, если бы видели, что здесь... Терещенко, эта баба в чине министра, танцульки, пир во время чумы, Россия вот-вот потеряет все и во всем виноват я! Я должен уехать в Оптину Пустынь и замаливать там грехи, как князь Львов. Все пропало, эти товарищи хотят крови, уже...

- Возьмите себя в руки, еще остается Дон, атаман Каледин. Но я думаю, до этого… - Лавр Георгиевич не очень верил самому себе. - Генерал, у вас будет возможность связаться со мной завтра? Я должен переговорить со своим штабом.

- Да, Лавр Георгиевич, я свяжусь с вами, - после долгой паузы сказал Алексеев.

- До свидания, - и Корнилов положил трубку. - Ибрагим, зайди ко мне через двадцать минут, отвезешь письмо. Меня кто-нибудь слышал?

- Нет, ваше высокопревосходительство, никто.

- Молодец, - улыбнулся генерал.

X X X
А в Петроградском штабе Алексеев выпил стакан чаю, любезно предложенный ему Данилевичем.

- Поручик, соедините меня с Калединым, быстрее. - Старик резко выпрямился и невидяще уставился в окно. На улице шла толпа. Проохал грузовик. Где-то стреляли. Была ночь, но город не спал.

- Атаман войска Донского у телефона! - поручик протянул генералу трубку.

В одной из комнат Смольного института находились двое: Троцкий, который, прикрыв глаза, лежал в углу на одном из двух матрасов, брошенных на пол, и Ульянов-Ленин. Ленин был без парика, гладкая выбритость молодила, пальто он бросил на матрас и теперь был в пиджаке и косоворотке. Ленин быстро переходил из угла в угол, пола пиджака тяжело била его по боку. Владимир Ильич остановился, раздраженно достал из кармана револьвер, бросил на стол. И снова заходил из угла в угол.

- Всего через несколько часов откроется. Надо выйти и положить перед ними. Бьет час, бьет последний. Крейсер у дворца. Банк наш. Что еще... Не верю... Где Подвойский, почему до сих пор не взят Двором, не арестован Керенский. Троцкий молчал, да Владимир Ильич и не ждал ответа.

- Почему! - в гневе подошел к окну. Утренняя улица была полна людей.

- Вот! Что им сказать вечером, сейчас? Вошел матрос.

- Товарищ Ленин...

- Ну, что там, Мариинский дворец взят? Совет Республики арестован? - бросился к нему Ильич.

- Нет, товарищ Ленин.

- Почему? Почему? - сурово спросил

Ленин, но, спохватившись, уже спокойнее приказал:

- Вот записка, отнесите Подвойскому и вот Чудновскому и передайте на словах, прошу не медлить, прощу действовать энергично.

Он вплотную приблизился к матросу, не отрываясь смотрел в юные веселые глаза. Матрос развязно-лихо козырнул и направился к дверям.

- Стойте! - подал с матраса голос Троцкий. - Петропавловка к бою готова?

- Не знаю, - ответил матрос.

- Черт. Что вы вообще зна­ете, - буркнул Троцкий.

- Так что же вы, поторопи­те Дыбенко, нельзя медлить, - сказал Ле­нин. - Идите, идите же. Зимний должен быть взят в ближайшие часы, до начала съезда, передайте Дыбенко.

Троцкий поднял руки, потянулся, резко наклонился, выпрямился, присел, сказал: - Можем не успеть.

Ленин не ответил, молча подошел к сто­лу, обеими руками пригладил череп, вздох­нул, наконец, решившись, коротко бросил: Поторопим события - успеем, взял ручку и стал что-то быстро писать.

Троцкий с интересом наблюдал.

Зашел Яков Свердлов, свежий, в белой рубашке с красиво повязанным бантом, в руке папироса:

- Владимир Ильич...

Ленин молча отмахнулся. Порывисто за­шла Коллонтай, улыбнулась, что-то стала шеп­тать Льву Давыдовичу. Ленин писал. Задумал­ся о чем-то, нахмурился, прошептал:

- Мало ли что... Вошел Бонч-Бруевич.

- Владимир Ильич, - но увидел подня­тую руку Троцкого и замолчал. Принесли чай. Никто не взял, все ждали, смотрели на спину Ленина. Наконец Ленин обернулся, протянул лист Свердлову: К гражданам Рос­сии... Временное правительство низложено

- и с усталой улыбкой добавил:

- Переход из подполья к власти... Все кружится.

И Ленин поднял руку, чтобы показать, как кружится у него голова.

- Ура! - сдавленно крикнул Бонч-Бруевич.

- Ничего не понимаю, - растерянно про­говорил Свердлов, вчитываясь: в текст об­ращения, - мы же еще не...

- Яков Михайлович, это в типографию,

- тоном, не терпящим возражения, но все так же улыбаясь, сказал Ленин. - Впрочем, погодите. - Взял лист и дописал: 25 октября 1917 года 10 утра.

- Но сейчас 9, - сказал Свердлов.

- Пока напечатают, - объяснил Троцкий.

Все вышли. Ленин сидел, рассеянно улыбался, смотрел в окно.

X X X
Открылась дверь, в проеме возникли фигуры эсера Гоца и меньшевика Дана в мундире военврача.

- Скажите, а где редакцион… - начал было Гоц и осекся, увидев Ленина. Ленин приветливо улыбнулся. Год прикрыл дверь, посмотрел на Дана:

- Узнали?

Дан кивнул.

- Я думаю, наши усилия предотвратить восстание бессмысленны. Он никогда не считался ни с какими резолюциями, если у него было хоть немного сил, а весь Кронштадт его, - сказал Гоц.

X X X
В 11 часов утра 25 октября А. Ф. Керен­ский выехал из Зимнего Дворца. В крытом авто было холодно, пришлось поднять воротник. Проехали мимо «Авроры». Часть матросов сходила на берег.

На тротуарах было тесно. Складывалось впечатление, что весь город вышел на улицы. На перекрестке у афишной тумбы шумела толпа.

- Заверните за угол и остановите, я выйду, - сказал Керенский.

- Извините, но, Александр Федорович, вас могут узнать, - робко заметил шофер.

- Ну так что?.. - Керенский протиснулся сквозь толпу, прочитал:

- «К гражданам России». Временное правительство низложено.

- Ну, теперь всех вас, буржуев, перережем, - радостно сказал небритый субъект в папахе и покосился на Керенского.

- ...Создание Советского Правительства - это дело обеспечено, - прочитал Керенский, - Чушь?! - и, выбираясь из толпы, полез за часами, у автомобиля остановился, взгля­нул на циферблат, повторил:

- Какая чушь... Удивительная наглость. Я, мы низложены... - Керенский засмеялся, - низложены, прямо как с Императором обращение. Ах, Ульянов, Ульянов, кто бы мог подумать.

Автомобиль резко взял с места. Небритый субъект выбрался из толпы и орал:

- Держи буржуя, мать его так.

X X X
Сгущались сумерки. Старик в солдатской шинели продолжал свой путь. Он осунулся, сгорбился, но неумолимо двигался к одной ему ведомой цели. Не останавливаясь, прошел мимо толпы у Городской думы, там стояли люди с фонарями, слышались крики:

- Господа, умрем за свободу!

- Будем заседать, никому не подчиним­ся, лишь народу. Алексеев прошел цепь красногвардейцев.

- Старик, ты куда? - крикнул солдат.

- Да оставь, он тут бродит. - Эй, дед, - человек в студенческой шинели догнал Алексеева, посмотрел ему в глаза, но ничего не сказал.

- Ну, чё? - спросил его солдат, когда он вернулся.

- Да так, сумасшедший наверно, - пожал плечами студент. У моста Алексеев свернул в сторону Зимнего Дворца. На мосту матросы задирали караул из юнкеров.

- Юнкера! Что за дело вам этот Керенский? А? Вы из господ, а он, этот, как его, социалист, а? - смеялись матрасы.

- А вам чего обещал Ленин, а? - отвечали юнкера. Было странно и весело. Проехал извозчик, в пролетке хохотала женщина в мехах. Все повернули головы ей вслед.

- Мы этих задерживать не будем, - смеялись матросы.

- Так что Ленин-то обещал? - настаивал юнкер

- Ну, земля - крестьянам! - выкрикнул сердито один из матросов.

- А воду - матросам? - захохотали юнкера. Матросы подобрались. Защелкали затворы.

- Ладно, ладно. Забираете мост. Мерзните. А мы по домам пойдем.

И мирно поменялись юнкера с матросами.

- Кой черт нам эти Керенский с Ульяновым. Бред, бред, - сквозь зубы цедил начальник караула юнкеров.

X X X
В одном из бесчисленных залов Зимнего Дворца были заперты несколько десятков красногвардейцев, солдат и матросов.

- Слышь, ребята, где тут бабы? Ну, этот ударный батальон, - ерничая пробасил матрос.

- А чего, осилим контру? - захохотал кто-то.

Отворилась дверь, юнкер ввел еще двоих красногвардейцев.

- Ну, чего там? - загалдели разоруженные.

- Да не знаю я ничего, - сказал юнкер. - Нужны вы нам.

- Так отдавай винтовку и шабаш, - крикнули с дивана под голландской картиной.

- Граждане, - строго сказал выступивший из-за спины юнкера пожилой человек в пиджачной паре. - Прошу вас бережно относиться к государственному имуществу. Уберите, пожалуйста ноги с дивана, - и скрылся.

- Убери ножищи-то, - буркнул юнкер и закрыл дверь.

- Сколько нас, товарищи, ну, чего ждем, пойдем... - нервно заговорил молодой рабочий

- Че, разоружать, что ли, будя, навоевались, - протянул лениво солдат.

- А чего ты сюда пришел?

- А, никогда во дворце не был, - отрезал солдат.

- Товарищи, у кого есть гранаты? Все молчали. - Ну, стыдно же, нас тут может больше, чем этих гадов буржуйских.

X X X
В Круглом Зале Зимнего стояли несколько юнкеров и капитан, плотным кольцом окружив коменданта Дворца, допрашивавшего какого-то человека.

- Кто вас сюда привел? Пропустил?

- Вы то кто?

- Я комендант Пальчинский.

- Я член ВРК Петроградского Совета Чудновский. Вы не имеете права меня арестовывать и задерживать.

- О правах после, гражданин большевик.

- Господин комендант, его пропустили прапорщики, он разъяснял им позицию ВРК по отношению к Правительству,- вмешался кто-то из юнкеров.

- Это измена, - вскипел Пальчинский.

Чудновский побледнел.

- Мне дали честное слово, что свободный выход после разговора мне обеспечен, - волнуясь сказал большевик. - Вы не посмеете нарушить честное слово.

Пальчинский смутился. Капитан сказал:

- Его надо отпустить, это вопрос чести.

- Чести нет у этих большевиков, они агенты немцев.

- Нам плевать, чьи они агенты. Мы должны сдержать слово, - зашумели юнкера.

- Молчать, это глупо - играть сейчас в рыцарство с этой солдатней. А этот вообще дезертир. Его надо расстрелять.

- Я не дезертир. Я представитель законной власти, - возражал Чудновский.

- Ха! Бронштейн с Янкелем теперь закон? Капитан, к остальным его в зал.

- Нет? Слово чести... - начал капитан.

- Но вы-то тут причем, его пропустили какие-то там... - не унимался комендант.

- Все мы защищаем Дворец, значит и мы связаны этим словом.

- Это измена? - кричал Пальчинский.

- Бросьте! Я вас спрашиваю: отпускаете вы его или нет?

- Что случилось, капитан? - к группе подошел репортер «Биржевых ведомостей».

Капитан махнул рукой.

- Да.

- Идите, черт с вами, - выкрикнул Пальчинский.

- Нет, дайте мне охрану, не хочу, чтобы меня убили ударом штыка в спину, - требовал Чудновский.

Над головами спорящих послышался топот. Все подняли головы к огороженным металлическими перилами просветам в потолке. Оттуда раздались крики:

- Берегись, будем стрелять! Бомбы! - Раздались два взрыва. Зазвенели разбитые стекла. Коридор наполнился дымом. Горел брезент на полу и диваны. На одном из диванов, раскинув руки, лежал ничком один из юнкеров. Его подняли. Слышны были орудийные выстрелы.

- По-моему, наше присутствие тут бесполезно. Керенского нет, - сказал капитан корреспонденту. Капитан плюнул и куда-то ушел.

- Послушайте, ну разве это можно себе представить, - полный человек в пенсне подошел и остановился рядом.

- Извиняюсь, вы Маслов, министр земледелия, тут темно, я не вижу, - спросил журналист.

- Да, и вот, по царским тюрьмам сидел, а теперь свои, социалисты обстреливают.

За колонной стоял изможденный человек в пиджачной паре, он провел рукой по лицу и пошел прочь.

X X X
Открылась дверь в подвал. Человек в пиджачной паре включил свет. Длинные ряды винных бутылок тускло отсвечивали. Человек закрыл дверь на засов и принялся уничтожать винные запасы императорского дома Романовых, Он взял бутылку, поднес к глазам, прочитал:

- Мускат красного камня 1888 года, - отбил горло и выпил вино на пол. То же он проделал со второй, третьей, четвертой бутылками; в двери уже ломились, били прикладами, что-то кричали, человек размеренно продолжал свое дело.

Корреспондент «Биржевых ведомостей» интервьюировал бойкого матросика, вокруг бродили солдаты, красногвардейцы, матросы, бойкие девицы, кто-то кричал.

- Товарищи, все это... не грабьте... Соблюдайте революционную сознательность!

- При выходе всех обшмонаем! - поддержали со всех сторон со смехом. Откуда-то послышался женский крик.

- Вы член партии большевиков?

- Нет, - ответил матросик.

- Вы не думаете, что вами воспользовались? - наседал корреспондент.

- Кто воспользовался? Ты кто? Документ покажь, - грозно потребовал матросик. Несколько красногвардейцев тотчас окружили журналиста, пытливо читая протянутое им удостоверение.

- Чего там, тащи его к комиссару, - рявкнули из-за спин.

- В чем дело, - раздался властный голос Чудновского.

X X X
- Съезду прочитали телеграмму Антонова-Овсеенко, что временное правительство в Петропавловке, - сказал Луначарский Ленину, который сидел на матрасе. Луначарский был возбужден, глаза горели.

- Ну и? - спросил, опустив голову, Владимир Ильич.

- Сейчас уже почти две трети делегатов покинули зал заседаний.

- Эсеры, левые эсеры остались?

- Да.

- А крестьянские делегаты?

- Почти все...

- Проследите, чтобы ни одна буржуазная газета завтра не вышла.

Ворвался Троцкий, плюхнулся на свой матрас.

- Керенский бежал... По всей видимости, в Гатчину.

- Почему вы так думаете? - спросил Ленин.

- Там казачий корпус Краснова.

- Товарищ Луначарский, пусть туда пошлют агитаторов… Рошаля, да-да, - распорядился Ленин.

- Какой я комиссар торговли и промышленности, я ничего в этом не понимаю, возбужденно заговорил Рязанов, вбегая в комнату.

- Не шумите, я вас вычеркиваю, - ответил Ленин, доставая листок со списком будущего правительства.

- Нам не удержаться! Против нас слишком много сил. Мы будем изолированы, и все погибнет... - не унимался Рязанов.

- Прекратите истерику, - отрезал Ленин. - Что левые эсеры? - обратился он к Троцкому.

- Они войдут в ВРК, - ответил Председатель Совета.

- Так и есть. Они тянутся за ними.

- У вас ничего съестного нет? - спросил у вошедшего Свердлова Троцкий.

- Нет. Впрочем, сейчас - и, приоткрыв дверь, позвал - Товарищ, ничего съестного нет?

- Есть, - недоуменно ответил красногвардеец. - Коробка сардин, а хлеба нет.

- Давайте, давайте, - сказал Свердлов.

Ленин и Троцкий ели из одной банки.

Все неслось так стремительно, что некогда было зайти в столовую Смольного.

- Товарищ Ленин, вас хочет сфотографировать корреспондент «Огонька».

- Нет-нет, никаких фотографов, - отмахнулся Ленин. - Скажите, пока не отрастут усы и борода, никаких фотографий, - и снова принялся за еду.

X X X
Генерала Алексеева поддерживала жена. С ним случился приступ. Старики медленно вошли в здание Николаевского вокзала. На полу вповалку спали десятки солдат, и генерал в своей серой шинели ничем не выделялся среди этих людей. Алексеев оглянулся. Казалось, зал был полон мертвых.

- О, Господи, - выдохнул генерал.

- Тебе лучше? - спросила жена. - Миша, как же ты один поедешь.

- Ничего, Господь с нами. А ты постарайся скорее все закончить. Я буду ждать тебя в Новочеркасске.

Поезд тронулся и последнее, что видел старый генерал, покидая город, в который он никогда больше не вернется, был пьяный:

По улице ходила
Большая крокодила
Она, она зеленая была,

- горланил он вслед поезду.

X X X
Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем…

- Пел Ленин, стоя в президиуме Съезда Советов, с ним пел весь зал; небритые солдаты, лихие матросы, усталые женщины - все были радостны, счастливы... вел Троцкий, Коллонтай смахнула слезу и улыбнулась в пении, пел нервный небритый Рязанов и вдохновенный Феликс Дзержинский, высокий длинношеий Луначарский... Начинался второй день Советской Власти.

...Мы наш, мы новый мир построим.
Кто был ничем, тот станет всем.

X X X
В кабинете главного режиссера сериала шло совещание. Дело в том, что продюсеры, известные журналисты и прочие личности, которые столь любят считать себя той естественной властью, которая одна имеет все полномочия в нашем мире демократии на жизнь и смерть - взбунтовались.

- Наши планы по поводу этого сериала были иными, - сказал редактор «Нью-Йорк Таймс» - Мы хотели всему миру еще раз напомнить о том, что царская Россия была отсталой не только в экономическом, не только в политическом планах - это все следствия. Главное, что это была русская революция, сделанная варварами с варварским рвением. И что все эксцессы, связанные с истреблением людей, суть не происки каких-то, простите, жидомасонов, а это русская природа человеческая столь ужасна и жестока, что в пору вводить войска ООН.

- Да, кстати, почему тогда в Россию не были введены войска ООН? - спросила миловидная девица с черными локонами до талии.

Томас взглянул на нее и рассмеялся.

- Дело в том, что когда половцы напали на Советский Союз, мадмуазель, князь Игорь еще не признавал права человека. Вот почему Гаагский суд не смог привлечь ни князя Игоря, ни Синеуса к суду за преступление против человечности - закончив свою тираду, перевел дыхание Томас, хотел добавить, но его перебил толстый курчавый из Евровидения. «Тоже еврей - подумал Томас, - а фамилия у него христианская».

- Почему вы шутите, когда сериал уже раскручен, а на экране сплошь нерусские лица. Вы что утверждаете, что русскую революцию делали нерусские? А гражданская братоубийственная война?

- Вы игнорируете основные положения режиссерского разработка!

- Мы перерыли кучу фактического материала: фото, кино, свидетельства очевидцев и т.д. Все говорит о том, что русские были пассивны. Их за шкирку тащили на фронт, угрозой расстрела удерживали в строю, под страхом смерти близких офицеров заставляли планировать операции - сказал Томас - Все сцены нашего сериала строго документальны. Мы воссоздаем прошлое. «Вот черт, куда же запропастился этот черт режиссер. Отдуваться мне... как бы был к стати здесь Ленин, тьфу Алекс», - подумал Томас и вежливо осклабился присутствующим.

- Почему вы смеетесь? - игриво заметила та же с локонами.

- Да потому, господа, что это игра. И не более. Выделяю - игра. Не стоит бояться последствий. Все это в прошлом... России уже нет и не будет. Что вам еще надо? Историческая правда говорит, что русские не совершали эту революцию. Вам нужны документы? Я распоряжусь и все вы получаете соответствующие документы. А пока, на прощание, я процитирую Вам, господа, слова Ленина, я думал к вящей гордости Израиля.

«Русский народ - рохля. С ним бы мы революцию не сделали, если б не 1400 тысяч евреев, которые влились в органы Советской власти на местах». Это так, господа, и посторонних здесь нет. Я все сказал.

Все рассмеялись. Томас открыл дверцу своего феррари и усадил девицу с локонами до пояса на полулежачее сидение.

«Что ни говори, а еврейки есть очень и очень соблазнительные», - хмыкнул он, обходя капот своей красной «капли» стоимостью в 375 тысяч долларов.

ПУСТАЯ КОМНАТА

Смольный. Октябрьский переворот завершен, власть большевиков распространяется, появились первые арестованные.

- Все это умиляет, но иногда волосы встают дыбом, - говорил актер, играющий генерала Краснова, человеку в гвардейском мундире, с анемичным лицом, великому князю Павлу. - Умиляет какая-то детская наивность этих эпизодников. - Выехали мы из Гатчины, вдруг один из солдат как гаркнет: «Убивать генералов, а не на авто раскатывать!» Винтовку вот так, - актер изобразил, - и на машину... мы пронеслись мимо, хотя конечно трудно, пронестись за 40 км в час. По сравнению с «феррари» этот «паккард» начала века черепаха, но есть и свои преимущества, не разобьешься в лепешку, как сейчас - и актер рассмеялся, глядя в глаза великому князю Павлу, словно ждал чего-то.

Великий князь поморщился и стал горячо говорить генералу, Зиновьеву и прохаживававшемуся рядом Бонч-Бруевичу:

- А меня не очень умиляет. У меня вообще аллергия на алкоголь, это еще из-за моей первой жены. А тут арестовывают эти ваши матросы - князь ткнул пальцем в Бонч-Бруевича.

- Почему мои? Такие же мои, как и ваши, - огрызнулся тот.

- Но они большевики, - засмеялся Краснов.

- Да, подождите, - настаивал Павел, - эти матросы тащат, именно тащат меня в авто, и от всех так несет. Сели, и шофер - тоже матрос, как взял с места, дорога скользкая, темно и скорость, хоть вы и говорите не очень в начале века, но моя машина километров 70... Надо кому-то сказать, это черт знает что, нельзя пить когда ты в кадре. Играть невозможно...

- Да-да, и вы им скажите, - обратился к вошедшему Ленину генерал, - вашим матросам.

- Каким матросам? - рассеянно спросил Ленин.

- Тем, которые пьют. Интересно, где они алкоголь достают, - иронично вставил Зиновьев.

- Оставьте... Мне ничего не передавали? - вяло спросил Ленин.

- Откуда? Из телецентра? Нет ничего.

- Нет. Надо же что-то предпринять, - не унимался Павел.

- Я вынужден буду сообщить в центр.

- Хорошо, хорошо, - раздраженно сказал, вставая, Бонч-Бруевич, - попробую пригласить сюда Дыбенко, он где-то здесь, в Смольном. Это действительно безобразие. Хотя почему вы ко мне пристали, не пойму. Я в конце концов не отвечаю за массовку. Разбирайтесь сами, - он загасил сигарету, полазил ее в футлярчик, футлярчик в карман, поправил пенсне, оглянулся в зеркало, оборотился и вышел.

Краснов хмыкнул.

- Вы видели, - обратился он к Ленину, - не зря от него жена сбежала с каким-то...

Ленин безучастно кивнул,

- Какие-то проблемы? - спросил Дыбенко, входя в комнату во главе группы матросов и красногвардейцев.

- Проблемы в том, уважаемый, - подчеркнуто вежливо сказал князь, - что мне не хочется выходить из «пустой комнаты». Пьяные рожи ваших матросов...

- Но-но..., - сказал Дыбенко.

- Но что делать, - вмешался Зиновьев.- Матросы пьяные на съемочной площадке. Я понимаю, что вы здесь не при чем, но все же проследите пожалуйста. Вы постоянно с ними...

Дыбенко несколько секунд в недоумении смотрел на него, потом хлопнул себя по лбу и рассмеялся:

- А я вообще только сейчас понял, как в революции надо играть. Как будто ты все время на поддаче. Вот попробуйте.

- Благодарю покорно, - князь не пытался скрыть раздражения, - во время ареста один из них меня так двинул прикладом, что чуть кости не переломал. И синяк, - он завернул рукав рубашки, показывая всем огромный синяк выше локтя.

Матросы и красногвардейцы, не обращая внимания на разговор, разбрелись по комнате, занимались своими делами, Кто разглядывал себя в зеркало, кто уставился в экран телевизора.

- Революция... - сухо сказал Дыбенко великому князю.

- Хорошо, постараюсь что-то сделать. Хотя... - он пожал плечами, - У вас ко мне все,- подчеркнуто обратился он к Зиновьеву и, не ожидая ответа, по-солдатски повернулся и вышел.

- Полюбуйтесь, - всплеснул руками великий князь.

- Не волнуйтесь, - попытался успокоить того Зиновьев.

- Да, вам легко говорить. А мне еще сутки валяться на полу, - капризничал Павел.

- Зато потом... Впрочем, вам кажется в камеру, в крепость, в застенки... - подначил генерал.

- А вам в постельку, к жене, - буркнул какой-то красногвардеец.

- После зверского допроса и гнусных предложений - адье, - генерал свистнул подальше от промозглого Питера на юг, на Дон, на Миссисипи. - Да не волнуйтесь, - ласково обратился он к Павлу, - у вас отличная роль, не век же играть умалишенных, гангстеров.

Ленин усмехнулся, встал, подошел к телевизору: Матросы поднесли Дельмас букет цветов, очень большой и видно тяжелый. Дельмас удивленно ойкнула, а бравый матрос с серьгой в ухе лукаво подмигнул на букет. Дельмас за кулисами передала букет А. Блоку.

Ленин улыбнулся и отошел от телевизора. На экране А. Блок развернул букет. Дельмас засмеялась, а поэт, брезгливо улыбнувшись, протянул ей ловко спрятанную среди роз ветчинную ногу.

X X X
В Смольном институте в самом начале ноября в одной из отдаленных комнат сидели пятеро и ждали прихода Ленина и Троцкого.

- Наконец-то, Владимир Ильич, Лев Давыдович, - встал навстречу Каменев. - Присядьте. Может чаю?

- Что ж, давайте, давайте - сказал Ленин, удобно располагаясь в кресле. - Рассказывайте, мы слушаем.

Воцарилась неловкая пауза.

- Я не думаю, что положение так уж трагично, выход есть, - нехотя начал Зиновьев. - Бастуют...

- Бастуют? - спросил Троцкий, поглядывая на Ленина.

- Бастуют... - отозвался Ленин.

- Да, бастуют все! Мы отрезаны не то что от мира, от страны, от народа... от города...

- Да, мы только что из города, из народа - сказал Троцкий согласно.

- Все изменилось... - вмешался бородатый Вагин.

- Революцию необходимо спасать, - сказал Каменев нервно.

- Вот она, звонкая революционная фраза, которая может всколыхнуть массы, - иронично изрек Троцкий.

Зиновьев удивленно взглянул на него:

- Лев Давыдович, до шуток ли сейчас? - сказал с упреком.

- Да уберите вы этот чай - раздраженно бросил Троцкий вошедшей Фофановой.

- Но, может Владимир Ильич... - нерешительно спросила женщина.

- Да, - тихо сказал Ленин, - оставьте.

- Вот мол вам! - бросила Фофанова сердитый взгляд на Троцкого.

- Речь идет о нашей политической судьбе. Нас могут смести, - сказал Зиновьев, когда женщина вышла.

- Вас, - вскинулся Троцкий. - Хватит пилить, мы все знаем. Вы сговорились за нашей спиной с меньшевиками, эсерами и прочей сволочью, вы, смешно сказать, выторговали себе только пять портфелей из 18-ти, вы...

- Успокойтесь, Лев Давыдович, - вмешался Ленин. - Послушаем Зиновьева, это ведь интересно, не правда ли, товарищи? - Он окинул взглядом присутствующих. - Какие портфели вам предложили? Вот вы, товарищ Ногин, были в нашем правительстве комиссаром промышленности...

- Какое это имеет значение! - нервно вскричал Зиновьев. - Не в портфелях дело. Мы встретились с Советом железнодорожников, были представители рабочих, в частности Путиловского завода. Рабочие сказали, что вы, - выбросил в направлении Ленина и Троцкого руку Зиновьев, - развязываете гражданскую войну. Рабочие сказали, что они не потерпят бойни между революционными партиями...

- Какими, партиями?! - загремел Ленин, его было не узнать, иуда девалась доброжелательность. - Всю эту калединско-корниловскую сволочь вы называете революционными партиями?! Мы брали власть одни! Одни!

- Мы и остались в одиночестве, - возразил Каменев.

- Мы, взяв власть, будем железной рукой расправляться с врагами революции и саботажниками, которых вы назвали бастующими, - не слушая Каменева, продолжал Владимир Ильич. - Ваши новые друзья, у которых вы вымолили свои портфели, мечтали о диктатуре Корнилова, а мы дадим им диктатуру пролетариата!

- Это не пролетариата, а партии диктатура, - возразил Рыков.

- Да! Потому что мы единственные, кто понимает нужды и боли страны, народа, - отрезал Ленин.

Троцкий рассмеялся.

- Да знаете ли вы, что на совещании по созданию нового народного правительства сказали рабочие? - К черту Ленина и Троцкого - повесить обоих, - крикнул Рыков.

- Провокация! Бред! Горячечный бред подкупленных мерзавцев, - быстро проговорил Троцкий.

- Нет! Это не бред, это правда момента, - сказал Ногин.

- Вы можете говорить сколько угодно! Вопрос решен! - отчеканил Зиновьев.

- Ха! Это в гимназии решают задачки у доски и отвечают на вопросы. Революции решают силой оружия! Оно есть у нас, есть! - рубанул Ленин. - Если у вас большинство - берите власть в ЦК! Но мы с товарищем Троцким пойдем к морякам и тогда посмотрим, кого будут вешать!

- Моряки не пойдут за вами, - робко возразил Милютин.

- Товарищ Троцкий, вы громили Краснова в Гатчине с матросами,- хитро прищурился Ленин. - Теперь придется в Питере разогнать Смольный!

- Вы не посмеете, - сказал Каменев.

- Посмеем, господа! Идите, товарищ Троцкий, вызывайте матросов.

- Мы не позволим, - взмолился Зиновьев.

Троцкий демонстративно захохотал.

- Как это все чудовищно..., - сказал Ногин.

ПУСТАЯ КОМНАТА (Смольный)

Прямо из-под крана пил воду Ногин, пил и плескал в лицо.

- Это черт знает, что такое! - бормотал Зиновьев. - Кто может это выдержать? Ну, ничего не понятно, что они играют.

- А я вот что думаю, - вытираясь носовым платком, отозвался Ногин. - Надо покурить. А потом ты у них сам спросишь.

- Да, да, да, - уже спокойно сказал себе Зиновьев, поправляя перед зеркалом волосы.

- Нет, вы себе не представляете, что значит играть вслепую, - оживленно говорил Ленин, быстро проходя к дивану. В углу молча сидел Сталин, разворачивая и сворачивая в трубочку фантик от жевательной резинки.

- Боже мой! - хлопнув себя по лбу Ленин. - Что я говорил... Зачем... А, впрочем..., - и он глубоко вздохнул.

Сталин вежливо молчал.

- Алекс, вот ты... - сказал Зиновьев и склонился так близко к Ленину, что тот заерзал. - Вот ты приходишь, вот ты сидишь, вот ты чаю хочешь. Но мне не понятно, чего хочет Ленин добиться. Ему страшно? Не понятно! Ленин ясен и определенен, иначе с Лениным нельзя играть. Мы играем тебя. Короля играют приближенные! А ты что-то бормочешь.

- Что тебе не понятно? Я пришел, увидел твою физиономию, что же я должен сразу показать весь свой багаж. Да не Ленин я тогда! Не Ленин! - возбужденно сказал Алекс.

- Не понятно! Ты должен играть, что не знаешь, что мы тебя предали, - не отставал Зиновьев. - А ты играешь, что знаешь.

- Слушай, мы пришли к вам, - сказал Троцкий, - как честные люди. А вы врете, как цыгане.

- Я не цыган, - сказал Зиновьев,

- Я один из вождей партии.

- Ха! Вождь партии! Он! - Троцкий засмеялся. - Мы вожди! Он и я.

Ленин неопределенно улыбался, слушая разговор.

- Вы, конечно, вы, но и с нами надо считаться. Все-таки слушать что говорим, не красть реплики, - возмутился Ногин.

- Замолчите, - закричал Каменев, входя в комнату. - Надо играть с партнером, а не любоваться собой. Вы, - он обратился к Троцкому, - уже которую сцену комкаете, вы слышите только себя.

- Да меня все слышат, - захохотал Троцкий. - Вся Россия слышит, а скоро услышит и мировой пролетариат.

Он смеялся надрывно, и вдруг замолк и недоуменно уставился на собравшихся. Все молчали.

Троцкий нервно передернул плечами, уселся на диван, достал сигарету, прикурил, ломая спички.

- Н-да, - неопределенно пробормотал Зиновьев.

- У вас не найдется еще одного утенка, - нарушив тишину, установившуюся в комнате, обратился к Сталину Алекс. Заметив его недоуменный взгляд, пояснил, усмехнувшись: - пожевать.

- Пожалуйста, - Сталин с готовностью протянул жевательную резинку.

X X X
9 Ноября 1917 года в: Штабе Петроградского военного округа у прямого провода со, ставкой в Могилеве находились трое народных комиссаров.

У аппарата сидел молодой офицер, на кителе были видны следы споротых погон.

Мерно стучал аппарат. Ленин задумчиво глядел в окно, на улице не было ни души, одиноко горел фонарь.

- Ну, что? - спросил Ленин

- Владимир Ильич, Духонин спит, - отвечает за него генерал Дитерихс.

- Телеграмма ставкой получена, но она не считает ее достоверной, - ответил телеграфист

- Это ясно, саботаж, - сказал Крыленко

- Пусть разбудят главковерха, - приказал Ленин

Снова застучал аппарат Сталин молча протянул ленту с ответом.

- Так, проснулся наконец, - сказал в раздумье Ленин. Все напряженно ждали дальнейших указаний Председателя Совета Народных Комиссаров

- Народные комиссары у аппарата. Ждем вашего ответа, - сказал наконец Ленин

- Товарищ Ленин, опять, - и Крыленко прочитал - Прежде чем принять решение о начале мирных переговоров, Ставка хочет знать 1) Имеет ли Совет Народных Комиссаров какой-либо ответ на свое обращение к воюющим государствам с декретом о мире…»

Ленин больше но слушал.

- Все просто и ясно, они не признают вас, нашу власть - Ленин посмотрел на читающего Крыленко, на сидящего у окна Сталина.

- Пусть немедленно пошлют парламентеров, и пусть извещают нас каждый, повторяю, каждый час о ходе переговоров Все это, конечно, бессмысленно, - задумчиво проговорил он - Они не подчинятся.

- Владимир Ильич, - начал было Крыленко, держа в руках полученный ответ.

- Оставьте, - оборвал Ленин - Передавайте «…еще раз и уже ультимативно требуем немедленного, вы слышите, немедленного, - склонился Ленин к телеграфисту, тот кивнул, - и безоговорочного приступа к формальным переговорим о перемирии, и между всеми воюющими странами, как союзными, так и враждебными Благоволите дать точный ответ.

Bce напряженно ждали.

- Читайте же, - приказал Ленин Крыленко.

- Я могу только понять, что непосредственные переговоры с державами для вас невозможны Тем менее они возможны для меня от вашего имени Только центральная правительственная власть, поддержанная армией и страной, - Ленин прервался и обратился к офицеру у аппарата - Отказываетесь ли вы категорически дать нам точный ответ и исполнить вами данное предписание? - Ленин сказал это с такой страстностью, что офицер смутился, будто он был главковерхом Духониным - Передайте это!

Под мерный стук аппарата Ленин уже сам читал ленту

- Он отказывается и еще раз повторяет, что не признает вас центральным правительством Да, твердый генерал, - усмехнулся Ленин. - Именем Правительства Российской Республики, по поручению Совета Народных Комиссаров мы увольняем вас от занимаемой вами должности, генерал, - сказал Ленин и вновь склонился к, офицеру

- Главнокомандующим назначается прапорщик Крыленко

- Но Владимир Ильич, - растерянно начал Крыленко

- Так вот, возьмите все в свои руки, - сказал Ленин - все в свои руки и, - Ленин помедлил. - И только, - твердо закончил он

X X X
Моторы заглушили, не доезжая вокзала. Машины прокатились несколько сот метров по инерции и остановились, неподалеку от белевшего в темноте здания. Пестрая толпа вооруженных людей быстро заполнила небольшой вокзал. Несколько офицеров были заколоты штыками прямо у аппаратов прямого провода. Затем, толпа вылилась на пути В вагоне главковерха Духонина горел свет. Латыши вперемешку с подростками-кpacнoгвардейцами и черными фигурами матросов окружили вагон и открыли стрельбу Завизжали рикошетом пули, посыпались стекла. Высокий офицер спрыгнул с подножки и мгновение спустя упал, пригвожденный штыками к гравию Штыки, не попавшие в жертву, лязгали о камни Невдалеке стоящий паровоз тревожно загудел и медленно пополз прочь Вслед ему дали залп. Паровоз остановился. Все стихло. Шипел пар. Матрос и два латыша зашли в вагон. Духонин лежал на полу, рядом валялся пробитый пулями самовар Отшвырнув ногой самовар, матрос несколько раз выстрелил в генерала, один из латышей отшатнулся, другой вонзил штык в голову трупа

- Товарищ комиссар, - начал рапорт вошедшему Крыленко матрос

- Уберите это. И наладьте связь, - перебил новый Главнокомандующий, указав на трупы офицеров у аппаратов прямого провода Ставки

X X X
Ночь на 20 ноября. Быхово. Место, где с сентября находятся Мятежные генералы

- Может быть императора и вовсе нет в живых, с этой сволочи станет, - сказал генерал Лукомский

- Тобольск - Сибирь, думаю, там нет таких краснодранцев, как в Великороссии, - отозвался князь Эрдели

Они сидели за столом и тихо беседовали. Рядом расположился Деникин, как-то по-домашнему раскладывал пасьянс.

- Этот Ленин, говорят, как и Сашка Керенский, адвокатишка, - засмеялся Лукомский, - будет на вашем процессе вас защищать

Во дворе тихо заржала лошадь. Вдруг с грохотом распахнулась дверь и мимо генералов пробежал рослый текинец.

- Это черт знает что, - возмутился Деникин, - эти джигиты.

Корнилов резко сел на кровати Текинец что-то сбивчиво говорил. Лавр Георгиевич долго молчал, на­конец выдохнул

- Следующий я!

Он еще несколько секунд помедлил, затем решительно вскочил, отдал какие-то приказания на персидском, торопливо надел мундир и вышел вслед за текинцем

- Господа! Немедленно выступаем! Духонин убит! Ставка занята этим сбродом.

- Господи, Лавр Георгиевич, - воскликнул Деникин.

- Выступаем на Дон. Тотчас. Где генерал Марков? Текинцы бесшумно сняли беспечную охрану, вывели лошадей. Невысокий, подвижный Марков заводил автомобиль.

Вдалеке послышался шум моторов. Все насторожились. Корнилов отдал приказание, часть текинцев ускакала. Автомобиль не заводился. Все напряженно ждали. Послышались выстрелы. Затем все стихло. Снова залпы, и мотор завелся.

По темному лесу двигался автомобиль, впереди и сзади скакали текинцы. Вот их догнал еще отряд горцев, двух раненых перенесли в автомобиль и снова вперед.

По комнатам, где недавно еще томились генералы, шли матросы и латыши. Никого. Один из ворвавшихся в ярости выстрелил в закрытое окно.

Кто-то уже открыл горку, стоявшую в углу зала и достал оттуда темные бутылки с вином.

- Отставить, - крикнул Крыленко.

- Да брось, комиссар, - засмеялся матрос: с серьгой в ухе. - Ушли. Темень. Генералов все равно достанем… ну, не мы так другие.

Латыши о чем-то заговорили между собой и быстро вышли. На шоссе, ведущем в лес, латыши остановились и дали залп в темноту.

X X X
Декабрьским утром по заснеженным улицам Петрограда мчался мобиль. Крытый, утепленный, с хрустальными вазочками для цветов на дверцах. Женская изящная рука провела по двуглавому орлу, рельефно блестящему на вазочке, потом нырнула а соболью муфту, покоящуюся на белой шубке

- Останови здесь, - приказал водителю мужской голос, - Саша, я в Смольный, - мягко сказал Дыбенко, - а вечером махнем в синема, на «Джека-потрошителя»

- Посмотри, Павел, - вздохнула Коллонтай.

Двое мальчишек-газетчиков, завидев высокого статного матроса, с криком - Матросик, купи газетку - бросились за Дыбенко

- В Госбанк - сказала Коллонтай.

По широкой мраморной лестнице, по голубой ковровой дорожке, поднималась комиссар народного призрения Коллонтай. Ее окружали матросы, перепоясанные пулеметными лентами, увешанные оружием. Матросы негромко переговаривались, видно Коллонтай была строга

- Извольте выдать 23 миллиона рублей, гражданин управляющий, - твердо сказала Коллонтай высокому седому человеку в прекрасном сюртуке, вышедшему ей навстречу.

- Но для каких целей и кто требует? - растерянно поинтересовался человек

- Перестаньте притворяться вы уже знаете, что я - народный комиссар

- Комиссар, - эхом, откликнулись матросы, вольно расположившиеся по большому кабинету

Коллонтай подняла руку. Воцарилась тишина.

- Но, милостивая сударыня, третьего дня уже выдано 10 миллионов рублей, вам же. Смею надеяться нет женщины в мире, которая бы истратила за два дня столь большую сумму.

- Саботаж, - весело загудели матросы.

- А ты, буржуй, бесшабашный? - выдвинулся один из матросов

- Вы ошиблись гражданин, я именно их истратила. А эту сумму 23 млн. требуют уже мужчины, - улыбнулась Коллонтай и протянула декрет Совета Народных Комиссаров.

- Не знаю такого правительства, - еле слышно произнес управляющий.

Коллонтай приказала:

- Вызовите кассира!

- Кассир! Кассир! Бегом марш! - закричали в коридоре матросы.

- Выдайте им это, - со слезами на глазах управляющий протянул декрет невысокому молодому человеку, на котором лица не было - Постойте, ключи уже не у Кузьмы Игнатьевича, а у Аркадия Александровича.

- Резников, Пелипенко, Назаров - получите, - приказала Коллонтай.

- Вы им доверяете? - тихо изумился управляющий.

- …И проверяю, - улыбнулась Коллонтай.

Но поймите, ваши действия приведут страну на грань катастрофы. Начнётся инфляция, страшнее урагана.

- Катастрофы не будет и инфляция не начнется. Мы начинаем строить коммунизм а при этом строе денег не будет, - словно читая лекцию, сказала Коллонтай. - Надеюсь, об этом вы слышали? - она усмехнулась.

- И все же, чтобы начать строить этот коммунизм вам нужны деньги Это какая-то бессмыслица, нельзя крушить…

Коллонтай больше не слушала, быстро вышла.

- Ну что, суслик, - спросил придвигаясь к управляющему чернявый матрос, - Не знаешь, значит, такого правительства?

X X X
Поздним зимним вечером в комнате Ns75 Смольного института благородных девиц работали двое - управляющий делами Совета Народных Комиссаров Владимир Бонч-Бруевич и Ленин.

На большом столе в беспорядке были разбросаны письма, какие-то записки, документы, отпечатанные на машинке и написанные от руки.

Ленин то удрученно глядел на два листка, лежавших рядом, то читал еле слышным шепотом, обрывал на полуслове, то брал еще листки и сличал с лежавшими.

Бонч-Бруевич, сидевший неподалеку, прихлебывал чай, вооружившись лупой рассматривал какую-то бумагу.

- Я Думаю, Владимир Ильич, что эти письма одного происхождения, вот «Т» пишет с завитушкой, да и вообще характер почерка одинаков: «людей топят в Неве, убивают без суда»... - сказал наконец Бонч-Бруевич, и протянул бумагу Владимиру Ильичу.

Ленин взял протянутый лист, быстро пробежал его глазами, брезгливо отбросил, посидел, поджав губы, и, покачивая головой, подошел к Бонч-Бруевичу и попросил:

- Дайте-ка те записки из тюрьмы, - взял протянутую бумагу, долго, молча изучал.

- Да... нет сомнения, - это Родзянко, - сказал наконец-то тяжело.

- Да, - как эхо отозвался Бонч-Бруевич, - нет сомнения.

- Но ума не приложу, все перепутались друг с другом: монархисты, Родзянко, Львов, а это... ведь Милюков писал, кадет...

Ленин вдруг быстро подошел к своему столу, аккуратно достал листок.

- Идите сюда, увеличьте... вот так... а где из дипломатической почты, так... Майне либер зон... ну и чушь… - рассердился Ленин, - какая-то дурацкая шифровка, сыновья, женихи... постойте, а то письмо? - оживился Ленин, - Да-да преступники, чернь взяла власть, - лицо Ленина стало жестким.

- Саботаж, ясно, но у нас нет как у французов своего Фукье-Тенвилля, который привел бы в порядок расходившихся контрреволюционеров... - сказал Владимир Ильич.

- Лиха беда начало, у нас есть наша 75 комната, не волнуйтесь,- .успокоил Бонч-Бруевич, но Ленин не слышал, он снова углубился в исследование почерков.

- Кто из них есть в Питере, и где они находятся? - спросил Ленин.

- Графиня Панина, - отозвался Бонч-Бруевич.

- Член ЦК Кадетов? Да?

- Да, - кивнул Бонч-Бруевич, - она уже арестована.

- Все великие князья схвачены? - поинтересовался Ленин.

- К сожаленью, нет.

Ленин резко откинулся на спинку стула и досадно поморщился.

- Что?

- Ничего, ничего, - отмахнулся Ленин. - Жаль, что личные письма этих мерзавцев нельзя приобщить к делу. Поднимут крик эти идиоты...

- Кто, Владимир Ильич? - сверкнул очками Бонч-Бруевич.

- Околокадетская сволочь, - раздумчиво и тихо ответил Ленин.

- Но, что же делать? Они ещё сильны, мы еще слабы. Мы пришли из ничего, они должны уйти в ничто.

- Ясно как божий день - есть заговор, эти ложи нас не поддержат. Нас они не признали и не признают. А в Учредилке-то и дадут бой.

- Чуть не забыл, - сказал Бонч-Бруевич. - Вот еще, сегодня к нам попали документы и бумаги. В письме предложение офицерам пробираться на Дон для борьбы с нами. Документы, списки добровольцев.

Ленин цепко бежал глазами по строчкам. Сквозь зубы сказал:

- Поганое письмишко.

- Все-таки если... суд, надо... - сказал Бонч-Бруевич.

- Это потом, потом, - отмахнулся Владимир Ильич, - немедленно арестуйте всех этих кто указан в списках, нужно послать надежнейших, трезвейших матросов... Нет лучше инородцев. Им приятнее будет брать русских дворян. Ведь ясно, ясно же - теперь на смерть - чья возьмет.

Ленин сел за стол, аккуратно сложил все бумаги

- Ну что? Прочли все, сверили, ошибка исключена, саботаж из, по преимуществу, одного центра - кадеты.

Ленин взял чистый лист и принялся писать, продолжая говорить:

- Арестуйте лидеров земства, третьего так называемого, Шингарева и Кокошкина, и в Петропавловскую крепость, - и протянул листок Бонч-Бруевичу.

«Члены руководящих учреждении партии кадетов, как партии врагов народа, подлежат аресту и преданию суду революционных трибуналов. Декрет вступает в силу с момента его подписания»

Председатель Совета Народных Комиссаров В. Ульянов (Ленин)

Петроград. 28 ноября 1917 г. 10.30 часов вечера.

Ленин сидел и невидяще смотрел в точку на стене. Бонч-Бруевич тихо вышел.

X X X
- Выходи все! Сво6ода вам, товарищи бывшие преступники, - кричали матросы, открывая двери камер Петроградской тюрьмы «Кресты»

На тюремном дворе перед толпой уголовников на ящике стоял Дзержинский:

- ... Вы не буржуи, не эксплуататоры, вы социально близкий нам элемент. Новому миру, который мы строим, понадобится ваш труд, ваши руки. Советская власть выпускает вас, товарищи, на свободу. Раньше, когда были капиталисты, вы грабили, потому что были нищими. Теперь грабить некого, все народное!

Бандиты Яшка Кошелек и Васька Заяц весело переглянулись.

X X X
Новый 1918 год Владимир Ильич Ленин и Надежда Константиновна Крупская встречали в одном из дворцов Петрограда. В сияющем зале стояла чудесно убранная елка. Ангелята и черти висели на елочных лапах. Было за полночь. Новый год наступил. Играл оркестр. Кружились в танце нарядные работницы и красногвардейцы молодые, только что приехавшие из украинских местечек евреи и еврейки, правда кое-кто из курчавых мужчин были перепоясаны пулеметными лентами.

- Ох, Володенька, осторожно, - смеялась Надежда Константиновна,- голова кружится. Давно не танцевала.

Владимир Ильич, помолодевший, розовощекий, веселый кружился с женой в вальсе. Танцевали он старомодно, но самозабвенно, не обращая на окружающих внимания.

- Давно не танцевали, давно не танцевали. В Швейцарии, в Швейцарии, - напевал Ленин, стараясь попасть в такт музыке, чем очень смешил Надежду Константиновну. - Много лет прошло, много лет прошло, много лет прошло,

- Сядь, отдохни, Надюша, - заботливо сказал он, когда танец закончился. - Что принести из буфета?

Пока накладывали мороженое, Ленин, заметив чей-то взгляд, оглянулся. Молодая женщина, стоявшая у входа в буфет рядом с мужчиной в кожаной куртке с красным бантом, улыбаясь, смотрела на него. Ленин торопливо взял мороженое, снова оглянулся, но красавица-еврейка уже куда-то исчезла.

- Спасибо, Володя, - сказала Крупская и с благодарностью улыбнулась, взяв из рук мужа мороженое.

Пока жена ела, Ленин рассеянно разглядывал окружающих.

- Ты кого-то ищешь?

- Нет, нет, - Ленин улыбнулся. - Главное, не заработай ангину! Ешь медленно, держи мороженое на языке, - шутя сказал он, словно маленькому ребенку.

Подошла улыбающаяся Инесса Арманд.

- С Новым годом, Ульяновы... Наденька..., - она наклонилась и поцеловала Надежду Константиновну в щеку. - Владимир Ильич, - снова поцелуй в щеку, однако чуть дольше, чем следовало.

- Спасибо, Инесса, - натянуто улыбнувшись сухо сказала Крупская. - И вас с Новым годом.

Оркестр грянул что-то веселое, снова закружились по залу пары. Праздник продолжался.

ПУСТАЯ КОМНАТА

Вначале Ленин посидел на диване, затем бесцельно начал бродить из угла в угол. Зашли двое рабочих. Закурили. Из умывальника появился веселый матрос.

- Послушайте, - нерешительно обратился к нему Ленин, но матрос уже вышел. Рабочие услужливо уставились на Ленина: мол, мы слушаем. Характерным жестом Ленин пригладил череп руками, заметил это: усмехнулся. Рабочие ждали.

- Нет, нет, нечего, - пробормотал Владимир Ильич и направился в умывальник. Там, внимательно оглядев в зеркало ужу отросшую бородку, поправил какой-то непокорный волосок, застыл, прислушиваясь, и резко вышел. В «пустой» комнате никого не было. Он сел и закрыл глаза.

- Ну и как? - раздался рядом женский голос. Мара стояла напротив и улыбалась.

- Что как? - не понял он. Потом спохватился.

- Боже, Мара... Рад вас видеть. Я ждал, что вы зайдете сюда.

Она смотрела на него и тихо смеялась.

- Нет, - с притворным ужасом сказал он. - Я вас правда вижу или мне кажется? Но почему вы здесь, в резервации? Когда я увидел вас у буфета - просто не поверил глазам.

Она неопределенно пожала плечами, продолжая улыбаться.

- Вы сейчас похожи на девочку на празднике, которая ждет подарка... Садитесь же... Поздравляю Вас с Новым 1918 годом... То есть... - он смешался, потом рассмеялся собственной ошибке. - Ну все равно Новый год и я вас поздравляю. С новым годом, с новым счастьем... Можно вас поцеловать?

Она с веселым изумлением вскинула брови, как бы спрашивая: Не круто ли берете?

- В начале века был такой обычай, - объяснил он и, не ожидая ответа, наклонился и поцеловал Мару в губы.

- Ну и как? - спросила она через несколько секунд.

- Неплохо, - Ленин был несколько смущен.

- Признайтесь, про обычай вы придумали, - спросила она, ничуть не рассержено.

- Придумал, - согласился он.

Помолчали.

- Мне показалось, я видел вас у Горького. Как вы там оказались? - спросил Ленин.

- Вам не показалось. Были в театре... Большая компания. Потом к великому пролетарскому писателю. Ваши слова... - Мара усмехнулась. - Почему не подошли, если видели?

- Сумасшедшие дни, - развел руками, как бы оправдываясь Ленин. - Революция, переворот, захват власти. Сумасшедшие дни, - снова повторил он.

- Расстрелы, убийства, беззаконие, снова расстрелы... - поддела Мара.

- Почему убийства? - вскинулся он. - Либеральная чушь. Революция в белых перчатках...

- Я пошутила, - перебила Мара.

- О, черт, - он хлопнул себя по огромному лбу и засмеялся своим знаменитым заразительным смехом. - Извините, заигрался... Вы давно здесь?

- Так..., - она неопределенно повела рукой. - Была в Крыму, сейчас в Питере, потом снова в Крым... - Мара оценивающе окинула его взглядом. - Выглядите вы прекрасно. Уверены в себе. Захват власти пошел вам на пользу.

- Нет, - Ленин покачал головой. - Просто провел три дня в лесу под Питером. Охотился, отдыхал, маленькая передышка.

- А тайны? Вы узнали его тайны? Ведь у него есть тайны?

- У вас профессиональный интерес? - усмехнулся он.

Она захохотала:

- Вы почти угадали. Интерес действительно профессиональный. А какие вождю снятся сны? Его? Или наши? Или вперемешку? - лукаво продолжала выпытывать она.

- На эти вопросы вам могли бы на телецентре сказать, - немного обиженно сказал он.

- Сейчас вы похожи на мальчишку... - Мара улыбнулась и встала.

- Мне пора.

- Подождите, - сказал Ленин, тоже поднимаясь. - Я хотел бы еще вас увидеть.

- Почему бы и нет, - сказала она. - Вот закончится шоу...

- Мы могли бы встретиться и здесь...

- О, нет, - она снова почему-то засмеялась, - у нас слишком разные роли. Я не думаю...

- Вы забываете, что с октября я обладаю неограниченной властью - шутливо на­помнил Ленин. - Кстати, кого вы играете?

Осветить она не успела. В «пустую» комнату ворвался с залитым кровью лицом мальчишка-красногвардеец. Он затравленно взглянул на Ленина и Мару, заметался по комнате, потом забился в угол и сел, закрыв голову руками и всхлипывая. Вслед за ним в комнату, грохоча ботинками и матерясь, ввалились несколько матросов и красногвардейцев.

- Ах ты, сволочь, - закричал первый из них, заметив беглеца. Не обращая внимания на посторонних, он подскочил к нему и, крякнув, опустил приклад на голову мальчишки, мальчишка упал на пол и страшно завыл.

- Что вы делаете? - крикнула Мара и шагнула к матросам

- Гля, а это что за фифа, братва? - поинтересовался кто-то.

- Молчать! - страшным шепотом приказал Ленин, отстраняя женщину.

- Кто такой? - грозно спросил огромный, краснолицый матрос, видимо, старший, поудобнее перехватывая винтовку и целая шаг к Владимиру Ильичу.

Рахья, войдя в «пустую» комнату, мгновенно оценил ситуацию и быстро подойдя к краснолицему, что-то зашептал ему на ухо.

- Папашка... - радостно-удивленно протянул матрос, бросая недоверчивый взгляд на Ленина. - Братва, папашка!

Матросы и красногвардейцы зашумели. Мальчишка лежал на полу, тихо подвывая, капала кровь из пробитой головы.

- Дак, он часы спер во время реквизиции, товарищ Ленин, - оправдываясь, объяснил кто-то.

- Его вообще к стенке надо, - поддержали его товарищи.

- Я разберусь, товарищи! Прошу вас соблюдать революционную дисциплину, - сказал Ленин. - А пока пусть вызовут врача. Идите.

Все молчали.

- Ох, да что же это такое, - выдохнул кто-то.

Все растерянно смотрели друг на друга.

- Идите, отведите его к врачу, - сказал Ленин и устало опустился на диван.

В комнату вошла Крупская, покосилась на суетящихся вокруг мальчишки актеров, закурила и уселась рядом с Лениным. Ленин покосился на нее, оглянулся до сторонам - Мары не было, он быстро прошел к двери, заглянул в умывальник - никого, снова возвратился к дивану, сел.

- Вот...- он усмехнулся. - А так все просто отлично. Работаем, арестовываем, расстреливаем, провоцируем.

Крупская промолчала.

- Черт, - Ленин с досадой хлопнув себя по колену, - так я не узнал, кого она играет...

- Тоже мне бином Ньютона, - сказала Крупская, глубоко затягиваясь и выпуская дым через нос. - То-то у тебя глаз горел... Это Фанни Каплан.

X X X
- И вы считаете, что эта охрана может обеспечить чью-либо безопасность?! Мне уже не раз докладывали об архискверной дисциплине среди ваших матросов. Что делать? Кто виноват? А? Читали Герцена? Что молчите, краса и гордость русской революции, - говорил Ленин, спускаясь по ступенькам Смольного, шедшему рядом Дыбенко.

- Я разберусь, Владимир Ильич, - сцепив зубы пообещал Дыбенко. Они остановились возле автомобиля.

- Второй раз идем власть брать. Шутка ли - Учредительное собрание, и без оружия, - усмехнулся Ленин.

- Владимир Ильич, я обещаю...

- Разыскать и вернуть, - бросил Ленин и захлопнул дверцу автомобиля.

Машина Ленина с трудом двигалась по заснеженным уличим Петрограда.

- Вот ведь история, у меня из кармана пальто в прихожей украли револьвер. Вы можете себе представить это? А? - обратился Ленин к Бонч-Бруевичу.

- А я вот как понимаю, Владимир Ильич, - встрял шофер, - вороватый мы народ, русские... С нами чем круче, тем лучше.

- Слышали?.. - Ленин кинул взгляд на Бонч-Бруевича. Тот усмехнулся.

Барышни, дамы, офицеры, чиновники и разная интеллигентная сволочь расступились перед автомобилем и, когда Ленин проехал, снова принялись расчищать дорогу от снега.

- Давай, господа бывшие, наддай, - кричал какой-то мужичонка в тулупе, руководивший работой.

X X X
Зал Таврического дворца был полон представителями всех народов и сословий огромной страны. Узбекские халаты перемешались с украинскими свитками, казачьи мундиры с черными сюртуками, но были и френчи, и солдатские гимнастерки.

Когда Свердлов, опередив председателя собрания Чернова, выхватил из-под его руки колокольчик и зазвонил, требуя внимания, а потом объявил оратора - Бухарина, Ленин рассмеялся первый раз. Потом поводов для смеха у него было множество. Сидевший с ним рядом в ложе левый эсер Карелин хохотал почти не переставая. Хохотал, увидев, как вытягивались лица у депутатов от социалистических партий, составлявших большинство, когда выступал Бухарин, хохотал, глядя, как испуганно втянул голову в плечи Чернов, увидев направленные на него из лож матросов стволы винтовок. Он смеялся бы еще громче, если бы услышал, как находившийся среди матросов Бонч-Бруевич предупредил: - Председателя не убивать, - и, заметив удивленный взгляд одного из них, добавил: - Владимир Ильич не разрешает.

- Ну, что же?.. Раз папаша говорит, что нельзя, так нельзя, - заявил за всех самый рассудительный. Правда, целиться в депутатов после этого матросы не перестали.

Карелина душили приступы хохота и когда оратор от меньшевиков говорил:

- Ваше мировоззрение - тиранический радикализм. Вы не перевариваете любое инакомыслие. Р-р-революционность с тремя «р» отрицает свободу выбора, которую любой думающий человек ценит больше всего.

X X X
В одной из комнат Таврического дворца Дыбенко расследовал кражу револьвера.

- Все?! - спросил председатель Центробалта. Матросы стояли вразвалку.

- Смирно! - скомандовал Дыбенко. - Я спрашиваю, кто был в карауле или заходил к товарищу Ленину?

- Ну... - протянул, кто-то.

- Я те ну!...- оборвал Дыбенко. - Кто был в карауле?

- Ну... Сердюков и я, - промямлил усатый крепыш. Дыбенко молча подошел, размахнулся _и с высоты своего роста ударил матроса в зубы. Слетела бескозырка, матрос, лежа на полу, кривя разбитый рот, запричитал:

- Нужен он мне больно... ну говорил я Сердюкову на кой тебе, а он на, спор, на спор, не сопрешь... да вот он… Это Сердюков, сука гнутая...

- Ах, тля сухопутная, толком жить не может, - насмешливо бросил один из матросов.

Манифестация в поддержку Учредительного собрания шло по Литейному проспекту. Тысячи людей: рабочие, работницы, гимназисты, почтовики, барышни, мастеровые - несли знамена, транспаранты, плакаты. Дорогу преградили красногвардейцы, матросы, латыши.

- Расходись! На панель! Черти!

Толпа заволновалась.

- Пли! - махнул рукой командир, не утруждая себя длительными переговорами. - Залп! Еще один! И дальше беспорядочная стрельба по убегающим. Толпа, давясь во все подъезды, металась по улице. Откуда-то с крыши били пулеметы.

X X X


- Поставил я их по порядку, два маузеру в руках да еще два за поясом... офицеры стоят, кто понурясь, кто зажмурясь, а я, от злости святой аж дрожу, ну, гады, вот значит как... они стоят и хоть бежали бы... и вот пошел я слева направо и ко лбу, ко лбу... приставляю и нажимаю, а злой аж... - Матросы расположились в буфете. Пили чай, шампанское, коньяк. - 43 офицера я уложил и, представляешь, комиссар, - обратился скуластый рассказчик к Бонч-Бруевичу, - тепло вдруг сделалось и на душе спокойно, радостно, тихо, словно ангелы поют... Бонч-Бруевич кивнул и заторопился куда-то. С улицы доносились выстрелы.

- А я так думаю, что для счастья русского народа, чтобы жизнь была справедливой, не жалко убить и миллион человек, - задумчиво добавил Анатолий Железняков, командир караула.

В зале Таврического дворца продолжалось заседание.

- Преступления коронованного палача Николая Кровавого и Временного правительства необходимо расследовать, - говорил с трибуны Володарский.

- Но ваших преступлений, гражданин Володарский, - выкрикнул, перебивая оратора, меньшевик Церетели, - вам, большевикам, не искупить.

Матросы, сидящие в проходах, в ложах среди депутатов, закричали: Долой! Залучали прикладами, защелкали затворами.

Владимир Ильич изредка смеялся негромко, но заразительно, прикрывая в изнеможении глаза ладонью. Особенно развеселили его итоги голосования по требованию большевистской фракции к Учредительному собранию передать свои полномочия правительству.

Отсмеявшись, Владимир Ильич поднялся и, бросив - Перерыв, - вышел из ложи.

Совещание фракций большевиков и левых эсеров было коротким. Говорить, собственно, было не о чем. Разговаривали, обменивались мнениями, шутили, споров не было,

- Теперь, я надеюсь, не осталось сомневающихся, что эта говорильня никому не нужна, - спросил Владимир Ильич, входя в комнату.

Все согласно загудели, засмеялись.

- Непонятно, зачем мы вообще устроили это представление.

- А что мы скажем народу? - спросил кто-то.

Ленин поискал глазами спросившего.

- Haроду? - повторил он. - Мы скажем народу, что его интересы выше интересов демократических учреждений. Предлагаю собрание не прерывать, дать возможность всем вволю наболтаться, завтра заседание не возобновлять, объявить Учредительное Собрание распущенным, депутатам предложить вернуться по домам.

- Я не намерена находиться здесь до конца заседания, слушая эту болтовню, - сухо заметила Спиридонова.

- Это совсем не обязательно, - успокоил Ленин с улыбкой. - Вы можете пройти в буфет.

- Благодарю, - Спиридонова была не намерена шутить, - меня ждут дела.

- Ну что же, - Ленин развёл руками, мол, вольному воля.

X X X
Ленин посмотрел на часы, был час ночи. Долго лежал, уставясь в потолок, о чем-то размышляя. Наконец решился. Стараясь не шуметь, встал с постели. Надя спала крепко. Прихватил одежду и прошел в Пустую комнату. Сам себе выписал пропуск, одел пальто, завязал опущенные уши шапки. Посмотрелся в зеркало. Остался недовольным. Поднял воротник так, что видны лишь одни глаза, и в такой виде вышел через другую дверь.

Часовой долго читал пропуск.

- Долго работали, товарищ, - буркнут наконец.

ПУСТАЯ КОМНАТА

В «пустой» комнате никого не было. Ленин разделся, снял шапку-ушанку, пальто, потом бесцельно стал ходить из угла в угол. Из квартиры слышался шум разговора. Ленин подошел к телевизору, включил. На экране мелькнул Корнилов, Блок. Блок говорил жене:

- Люба, у меня было всего две женщины, ты и все остальные...

Ленин хмыкнул и переключил на другой канал. Бывший император Николай II в сопровождении охранника с винтовкой покупал в лавке керосин.

Ленин отошел от телевизора. За дверью шел спор. Ленин прислушался - не разобрать, подошел, прислонился ухом к двери.

- Да бес он, господа, златые горы обещает и там, всякое. Явный бес! - говорил сердитый голос за дверью.

- Может ребенок, знаете у Леонардо да Винчи был слуга, он его назвал Салан, один из свиты Люцифера. Винчи записал, что мол Салан так и не смог подняться выше своей посредственности...

- Бросьте, Аркадий. Это не по теме!

- Почему? Па-а-звольте! Он серый человечек, мы сами его возводим в ранг Беса...

- Слепота? - отозвался кто-то - Чушь еврейская? Он сидит во дворце, а вокруг жиды. Это просто мировой сионистский заговор? Он пешка!

- А Сашка Керенский, не пешка масонская?!

- Эка хватили, где теперь Сашка? Ищи-свищи ветра в поле! Да и у Сашки-то звезды не было, вот в чем штука-то.

Ленин отошел от двери, сел на диван. Вошли две возбужденные женщины, сели рядом, закурили. Одна из женщин, стриженная, в узкой суконной юбке, долго косилась на него, шептала что-то приятельнице на ухо, наконец, не выдержала, обратилась к Владимиру Ильичу?

-Послушайте... и вам не стыдно, ведь вы же все-таки православный, или только по паспорту?..

- Что?..- не понял Ленин.

- Господи? - вмешалась вторая женщина с бледным морщинистым лицом - Ладно, если он не антихрист, то для чего ему эта звезда? А? Или он не знает что эта звезда означает?

- Какая звезда?.. - Ленин начал злиться.

- Какая?!! - зло и насмешливо воскликнула женщина. - Звезда, которую вы развесили везде. По всей России звезда - знак Сатаны - Пентаграмма... Вы всем, как Сатана Иисусу, обещаете и хлеб, и власть, и золото, и царства всего мира! Только Христос сказал: Изыди, Сатана! А российский народ купился! Нет! - обратилась она к подруге - Никакой он не предтеча антихриста, а сам антихрист, великий архитектор всемирного сатанинского братства. Зачем ему, если он не Сатана, это море крови? А?

- Что вы мелете? - вспылил Ленин - Оставьте меня в покое!

Зазвонил телефон. Женщина, зло отшвырнув сигарету, подошла, сняла трубку.

- Да, мы просто устали... Решили отдохнуть - ответила невидимому собеседнику - Нет-нет... Сейчас вернемся в кадр... Да, конечно по сюжету - и повесила трубку.

- Что случилось? - Мара стояла в дверях и улыбалась.

Женщины возмущенно пошептались и молча вышли

- Психопатки... - облегченно махнул головой Ленин.

- Не обращайте внимания, - сказала Мира - Впрочем их можно понять. Вчера расстреляна демонстрация рабочих в поддержку Учредительного собрания.

- Это не рабочие, - это контрреволюционная сволочь. И довольно об этом - какую чушь я несу.

- Ничего, - Мара улыбнулась - Я понимаю, вы устали.

Они помолчали.

- Как вы меня нашли? - с любопытством спросила она.

- О, это просто, - он кивнул на телевизор.

- Да... - она засмеялась - действительно просто, и вы рискнули прийти?

- Да... рискнул, - подыграл ей Ленин.

- Присядем...

Мара помедлила секунду, но все же опустилась в соседнее кресло.

- Ну, и что же мы будем делать? - иронично спросила она.

- Я... не знаю, у меня мало времени… - начал он.

- Но вы же мужчина, придумайте что-нибудь, - насмешливо блестя глазами, настаивала она.

- Что-нибудь придумать? Да, конечно... - Ленин потер лоб - Эти психопатки сбили меня... - виновато сказал он.

- Вы ведь пришли ко мне не просто так?! - разговор ее забавлял. - Ну скажите же хоть что-нибудь...

- Что? - с готовностью спросил Ленин.

- Скажите, хотя бы, как ваш «красный Наполеон» Троцкий: «У меня нет времени - я вас хочу».

- У меня нет времени - я вас хочу - сказал он, помолчав.

- Прекрасно... А теперь уходите - Мара больше не улыбалась.

Она встала и пошла к двери.

- Постойте, - Ленин подошел к ней, - Мара, мне необходимо вас видеть, хоть изредка.

- Зачем? - серьезно спросила она.

- Мне трудно объяснить, но я очень хочу видеть вас, среди всего этого - Ленин повел рукой - Вы нужны мне.

- А меня вы спросили?

- Вы хотите меня видеть? - спросил он.

- Как вы себе это представляете? - не отвечая, поинтересовалась Мара.

- Что «это»?

- Наши встречи.

- Очень просто. - Мара усмехнулась.

- Просто? У вас все так просто? Да вы себе представляете меня и себя...

- Конечно, - перебил Ленин - Я буду приходить к вам...

- Вы с ума сошли... Это нарушение условий. С вами разорвут контракт...

- Плевать - сказал Ленин - К тому же я отличный конспиратор.

X X X
Около 1 часа ночи 7 января 1918 года в Мариинскую больницу в Петрограде ворвалась группа из 12 человек: матросы, красногвардейцы.

- Господа? - вскрикнула сестра милосердия.

- Я те дам, господа, - цыкнул чернобровый веселый матрос.

- Нельзя ведь... ночь, - попыталась возразить женщина.

- Смена караула у арестованных, - тихо сказал ей человек во всем темном, неизвестно откуда оказавшийся у нее за спиной.

Матросы бежали по коридору к дальней палате, у дверей которой стояли двое красногвардейцев, мальчишек лет по 15. Шингарев читал, Кокошин уже спал. Матросы разбежались по углам большой палаты: двое к Шингарёву и трое к Кокошкину. Шингарев инстинктивно прикрылся книгой - стреляли из маузера в книгу, из нагана - в туловище.

Кокошкин со сна вскрикнул, в рот засунули наган - выстрел. Два ствола - к сердцу - выстрелы. Отпрянули и, вышибая тех, кто в дверях, бегом прочь.

X X X
Поздним февральским вечером 18 года во дворце ростовского купца Парамонова, где размещался штаб Добровольческой армии, спешно готовились к уходу из города. В одной из комнат офицеры сбрасывали с себя старое обмундирование и надевали новое. Всё было свалено на поду: бриджи, гимнастерки, полушубки, папахи. Когда все переоделись, высокий грузин - князь Гогуа схватил шашку и в ярости стал рубить сапоги, папахи, валенки... остальные последовали его примеру.

- Господа! Да перестаньте, выходите строиться. Выступаем. Сиверс подошел к городу, - крикнул, пробегая, генерал Марков.

- Ничего краснодранцам не оставим, ваше превосходительство, - отозвался гвардеец Зрищевский.

X X X
В сияющем вестибюле дворца толпились генералы, бывшие члены Государственной думы... Все молчали. В романовском полушубке, с солдатским походным мешком за плечами появился Корнилов:

- Пора, господа!

В полной тишине генерал прошел мимо офицеров, заметил Зрищевского, кивнул.

- Лошадей в обоз, - бросил текинцам по-персидски.

- Ваше превосходительство, что ты говоришь? Это чистокровные скакуны. Без лошади текинец не человек, - блестя глазами из-под папахи, подскочил к нему кто-то из джигитов.

- Мохамед, - Корнилов был невозмутим, - я когда-нибудь вас обманывал?

- Нет, генерал, ты нас никогда не обманывал.

- Ты мне веришь, Мохамед?

- Верю.

- Лошадей в обоз, - приказал Корнилов. - Только это может вас спасти. В атаку вы будете ходить на них... Я обещаю.

Генерал пошел дальше, останавливаясь, отдавая короткие четкие команды.

- Это откуда!.. Вы что, барышни, а? Мы идем в степь. Может вы не знаете? Там смерть.

- Мы знаем... - ответили две молоденькие сестры милосердия.

- А родители знают?

- Да.

Корнилов промолчал, щека дернулась. Он прошел во главу колонны и, не останавливаясь, скомандовал:

- Не разговаривать. Вперед.

- Не разговаривать... - покатилось по колонне.

- Заждались вас, товарищи, - шептали какие-то люди из подъездов и темных подворотен молчаливо идущей колонне.

- Да, Боже мой, да, мы идем на смерть, в холодную, заснеженную степь, но мы выстоим и, обливаясь кровью, понесем счастье во все углы России, и эти две девушки тоже могут погибнуть, но мы идем, и я, а она там, в Петрограде. О, господи... - Зрищевский шагал, опустив голову.

Луна вышла из-за туч и осветила черную колонну, во главе которой в белую степь шел генерал Корнилов.

X X X
В дверь постучали. Фанни прошла в прихожую, остановилась у двери. Стучали нервно, но не громко.

- Кто там? - опросила Фанни.

- Откройте - ответил мужской голос.

- Кто вы? - испуганно переспросила Фанни.

- Да откройте же, Фанни! - горячо проговорили за дверью. Фанни накинула цепочку и приоткрыла дверь. Человек в шинели и фуражке, судя по всему офицер, резко поставил ногу в дверь и горячо заговорил:

- Не боитесь, это я... За мной следят. Да пустите же. Я - Ажогин, вы что меня не помните, Фанни?

- Уберите ногу, я открою - сказала Фанни.

Офицер отступил. Некоторое время Фанни раздумывала.

- Что же вы? - послышался взволнованный голос. Фанни скинула цепочку и распахнула дверь. Офицер быстро прошел в комнату.

- Еле ушел - сказал он оглядывая квартиру. - Мы одни? Фанни подошла к нему, офицер быстро обернулся.

- Помните Симферополь, вокзал?

Офицер пристально смотрел ей в глаза и улыбался. Наконец, Фанни разглядела гостя.

- Вы? как вы меня нашли?

- Да, что же это такое, в конце концов - весело сердясь сказал офицер,- Вы оставили мне адрес квартиры, где собирались остановиться - а сам уже повесил шинель, снял фуражку, посмотрелся в зеркало, склонил голову, поправил пробор в темных волосах, ловко обернулся к Фанни на каблуках.

- Ну-с, рассказывайте, рассказывайте и ничего не утаивайте, - говорил он. - И покажите как вы живете. Разве мог я тогда, в Симферополе себе представить, где и когда мы с вами встретимся

- Как я живу? - сказала Фанни - Как все в России, когда ею правит Ленин. Сижу, молчу, выгадываю, прикидываю и, наконец, решусь на что-то. Но вы садитесь, я сейчас, - сказала Фанни и прошла на кухню.

- У вас совсем буржуазно, но и оттого мило! - оказал офицер, разглядывая комнату.

Фанни поставила поднос на стол; вазочки с вареньем, кусок сала, хлеб и карамель расставила и, взглянув на офицера, сказала смеясь:

- Стол, конечно, не комиссарский, но в советские времена и это - пир.

- А у меня есть кое-что, у комиссаров отбил, когда к вам прорывался.

Офицер поставил на стол бутылку шампанского и положил фигурную коробку конфет с голубями и ангелами на крышке.

- О, великолепно - Фанни захлопала в ладоши.

- Извините, Фанни - посерьезнел офицер - Я могу остаться у вас? Я уйду утром, сразу же, как только «товарищи» отправятся на работу. Сейчас мне просто не к кому пойти.

- Ну, что ж, - после секундной паузы сказала она, улыбаясь, - оставайтесь, что с вами делать! Большевики сейчас не церемонятся. Ночью на улице вас сразу же схватят и расстреляют, а я этого не хочу.

Офицер открыл шампанское.

- За вас, Фанни. За ваше сердце, за вашу красоту, за вашу смелость, за то, что вы приютили меня, рискуя жизнью. С тех пор, как мы встретились, я не переставал вспоминать вас. И если бы даже у меня не было дел в Питере, я бы все равно перешел линию фронта, прошел заслоны красных в надежде увидеть вас...

- Я думала, вы пробираетесь на Дон, а вы просто ко мне? И вы готовы сейчас пойти и совершить подвиг ради меня - убить комиссара?.. - улыбаясь спросила Фанни.

- Да, Фанни, не шутите, - серьезно сказал офицер - для вас я готов сделать все, даже пойти на смерть. И, если честно, мне плевать на эту революционную возню. Эти большевики, эти эсеры, эти анархисты...

- Осторожней, я бывшая анархистка, - шутя пригрозила Фанни.

- Для меня вы - просто очаровательная женщина! - он поднял свой бокал. Они выпили.

- Этот ленинский коммунизм, всегда полуголодное существование и всего два бокала и все забыла, все-все - сказала она, ставя свой бокал на стол.

Офицер пристально смотрел на нее.

- Вы смотрите так, словно хотите прочитать мои мысли, но вы не сможете это сделать. Я умею хранить тайны и сдерживать себя - улыбаясь сказала Фанни.

- Милая Фанни, теперь здесь, в Петрограде, вы живете какой-то таинственной жизнью, а я всегда теряюсь, когда женщина окружена тайной, но это и толкает меня на отчаянные поступки…

- Я люблю, когда мужчины совершают отчаянные поступки, - перебила она.

Офицер разлил остатки шампанского, взял бокал, подо­шел к Фанни, решительно об­нял и поцеловал.

- Вы совсем забыли, что пришли переждать ночь, но это не значит, что мы проведем ее вместе - сказала она, улыбаясь, проводя рукой по лбу. - Я постелю вам на кухне.

- Кто знает сколько нам отмерено?.. - серьезно сказал он.

- Я не знаю, останусь ли я жив завтра, но я хочу знать, что я для вас значу? - он поднял бокал - За то, чтобы вернулось былое, чтобы мы никогда, как тогда в Симферополе не расставались, чтобы вы любили меня, как тогда...

- Чтобы вы никогда, даже под пыткой не сказали где вы скрывались этой ночью и чтобы ЧК не расстреляло меня, как сообщницу, - смеясь продолжила Фанни.

- Нет-нет - горячо говорил офицер, целуя ей руки - Не надо так шутить. Вы для меня...

- Зачем же вы пришли? Вы сказали, что за вами погоня, - она улыбалась, позволяя себя целовать.

Офицер поднял ее на руки и отнес в спальню. Он целовал ее руки, шею, лицо.

- Свет... свет... выключи, - тихо сказала Фанни.

После она встала, накинула халат и молча вышла в «пустую» комнату. Чуть позже он вышел следом.

ПУСТАЯ КОМНАТА

Она сидела перед телевизором. Звука не было.

- Ты не боишься его? - спросила Фанни, не поворачиваясь и кивая на экран, где Корнилов, пытаясь спрятать от колючего зимнего ветра лицо, почерневшее от усталости, шел в ночь впереди двухтысячного отряда.

- Нет - сказал он. - Впрочем... да, я боюсь. Я боюсь, что эта маленькая кучка сумасшедших, взяв Екатеринодар, возьмет и Москву, и Питер. - Он помолчал и тихо позвал:

- Мара...

Она обернулась, ласково посмотрела на него. Он сел рядом. Мара погладила его руку, улыбнулась, провела рукой по его волосам. Осторожно сняла парик, взяла его лицо в свои ладони.

- Ты сумасшедший - сказала она, гладя его по лысине. - Нет, ты просто псих, ты просто сошел с ума.

- Милая, - сказал Ленин, целуя ее руки, - Мара... Мне скоро нужно идти...

- Ох, господи, я не хочу, чтобы ты уходил. - Она посмотрела ему в глаза. - Сколько миллионов нас видели?

- Было темно, - ответил Ленин.

- Давай уедем куда-нибудь, где нет никого.

- Давай... - тихо сказал Ленин - Я что-нибудь придумаю. Мы с тобой уедем...

- Нет, - она выпрямилась. - Не слушай меня. Не думай об этом. Надо работать, играть. Подумай ни о чем. Вот как я. У меня все получается, мне было хорошо с тобой и даже то, что нас видели сотни... - она засмеялась. - Какой же ты дурак! И я тоже... Что со мной случилось?! Что ты городил! А я ничего... - Мара положила руки ему на плечи. - Улыбнись.

Ленин улыбнулся.

X X X
Весна 18-го в Крыму выдалась теплой. У развалин Генуэзской крепости шумел рынок. Человек с аккуратно подстриженной бородкой в форме военврача со споротыми погонами с интересом оглядывал веселую толпу. По праздному виду человека было видно, что зашел он сюда без дела и что его одинаково интересуют окружающие люди и остатки древних строений, возле которых эти люди расположились.

- Дмитрий Ильич! - раздался неподалеку чей-то крик. Человек обернулся.

- Димка... Ульянов, - кричал высокий господин в пальто и шляпе пирожком, улыбаясь и пробираясь к нему сквозь толпу. Лицо Ульянова просияло:

- Кульгавов!.. Антошка.

Обнялись. Кульгавов забро­сил руку с саквояжем за спину Дмитрия и, глядя сверху вниз, мягко спросил:

- Ну, рассказывай, как ты, мил человек? Что жена? Работа? Все-все рассказывай. Да, пойдем, зайдем в кофейню. Тут, брат, турки одни. Да что я, ты ведь знаешь. Ты здесь живешь, да?

- Я живу в Севастополе, Антошка, здесь я так... сегодня приехал. Нет, ты-то как здесь? - рассмеявшись, спросил Дмитрий.

- Я-то?.. - Антон хмыкнул. - Я здесь, Дмитрий, по делу... Пакую, как говорится, чемоданы и навсегда покидаю эту благословенную страну.

Ульянов высвободился из объятий старинного приятеля и пораженно спросил:

- Да ты что, Антон, что ты говоришь?

- Да, да, милый, ты не ослышался, и не смотри на меня круглыми глазами, - зло сказал Кульгавов. - К черту из этой грязной, немытой страны, к черту из «страны рабов, страны господ», и чем быстрее, тем лучше.

- Как ты можешь, Антон, сейчас... мы же врачи.

- Извини за банальность, Митенька, - сказал Антон уже спокойно, с улыбкой сожаления, как маленькому ребенку, - но много воды утекло с тех пор, как мы с тобой покинули нашу и, так сказать-с, стали эскулапами, но вот братец твой в Москве эскулап с лапами-с, так что ты меня прости и успокойся…

- Как ты смеешь, Антон! Уж если так, то Володя, как Владимир - креститель земли русской, новый креститель! Да-с! - перебил с возмущением Ульянов. - Он, если хочешь, несчастный человек, он взвалил на себя ношу тяжелейшую, неблагодарную - очистить от навоза Российскую конюшню.

- Ха! Значит навоз - люди, Россия - конюшня! Здорово, братец! Вот поэтому я и уплываю завтра-с! - сказал Кульгавов.

- Глупо! Нельзя покидать Россию. Ты врач!

- О, пожалуйста, не надо... сейчас ты начнешь вспоминать Чехова...

- Да-с, начну! Вот он бы не уехал! - твердо сказал Митя.

- Ну, это карамазовщина в тебе говорит, всё против, страстно…

- Не зря тебя как...

Вдали страшно закричала, завыла женщина.

- Что это? - вскинулся Дмитрий Ильич.

- Э-э-э, - невесело, с каким-то злорадством, усмехнулся Антон. - Да ты еще не видел… Пошли, подойдем.

- Ну, что там?.. Куда ты меня тащишь?

- О, там, милый, такое!.. И уже, если твой братец это имел в виду, то...

- Прекрати! Ну, пойдем, пойдем... Господи...

X X X
Торговля людьми шла бойко. Сидели, стояли черкешенки, сванки, турчанки, балкарки. Цены были умеренные.

X X X
- Бери, жид караимский!

- Берите ж она еще целочка, 150 карбованцев, - хохотал высокий украинец с Георгием на груди и Красным бантом, подначивая сухого старого караима в жилете и красных шароварах.

- Да… нэ... она эта-та здоровая? Покази зуби. - говорил, переминаясь караим...

Армяне ходили группой среди рабынь, присматривались.

- Э, армяшка, ну чё нос воротишь, в Эривани такой днем с огнем не сыскать, - подталкивал к молодому армянину черкешенку узколицый солдат.

- Лицо-то покажи, - отводя руку девушки, ласково говорил продавец.

На авто приехал немец, местный колонист, смущался, но не уходил и вот остановился у крепкой, молчаливой, с чудесными глазами турчанки.

- Мне… э… нужен человек для… работать на земле... - и изобразил, как, мол, работать.

- Немчура… а у меня, что, для баловства. У нас отроду баловства не было этого в Рязанской губернии, - тараторил белобрысый солдатик без руки.

- Прекратить! - раздался зычный голос. - Кончай рабовладельческий торг - кричал комиссар, сидя на бочке. Около него двое чернявых в красных повязках - красногвардейцы.

- Да ты брось кипятиться, купи себе служанку, товарищ комиссар. Приготовит, раз, - загнул палец солдат, - обстирает, два, зашьет, три и кум королю, сват царю, а то обносился, глянь-ка на себя.

- Немедленно отпустить женщин! Последний раз приказываю! - Яростно крикнул комиссар.

Солдаты ощетинились винтовками.

- А вот это видел, товарищ, - зло сказал солдат и покачал рукой, согнутой в локте. - Мы на Кавказском фронте кровушку лили свою, за Советскую власть.

- Теперь власть народная! Что хоть делай! Понял, товарищ, а баба моя трофейная, хочу продам, хочу …у, ~ сказал бородач.

Дмитрий, все время растерянно молчавший, побледнел.

- Молчать, - крикнул он, топча ногой. - Как смеешь, скотина…

- А ты иди отсюда, барин, не то ноги из жопы вырву на х…, - вдруг гаркнул бородатый работорговец.

Комиссар еще что-то крикнул, но защелкали затворы, загудел весь рынок, и Кульгавов силой увел разгоряченного Митю прочь.

- Глуп ты был всегда, Митька, и женщины тебя всегда о­манывали и... - Антошка махнул рукой. - Пойдем! А Чехов все равно бы уехал, и не возражай. И я уеду. Мир большой, Митенька, найдется утомленному сердцу уголок. С тобой припадка-то не будет, а?

- Пойдем, Антон, пойдем куда-нибудь! - оживился Митя.

- А может, уплывем, а, смотри? - Кульгавов показал рукой на море. На покатых, медленных волнах покачивались шлюпки, барки, шхуны, и уплывал куда-то пароход, прощально гудя.

X X X
В дали заснеженной степи виднелась станица. Добровольческие цепи чернели в снегу. Слышались стоны.

- Господа. Не могу. Потрите кто-нибудь. Совсем руки не чувствую. Ох, мама, - стонал Слава Игнатов. - ... Ибо ангелам своим заповедает о тебе - охранять тебя на всех путях своих, - молился лежавший рядам со Зрищевским студент Павлов.

Подскакал Корнилов в окружении текинцев.

- Полковник, - обратился генерал к командиру Таркову, - раненых, сильно обмороженных в обоз. Последняя атака. Бог в помощь.

Артиллерия ударила справа. Командир поднял цепь, и обмороженные добровольцы с криком «Ура!» бросились вперед. Застрочил пулемет. Цепь легла.

- Да что же это такое, господа! - закричал кто-то. - Уж лучше под пули, чем так-то.

Невдалеке поднялся князь Гогуа и побежал вперед. За ним и остальные. И вдруг в тылу у красных ударила пушка: раз, еще, послышалось гиканье текинцев.

- Корнилов! Там в тылу! Ур-р-а-а!

- Ты что же... мать, гад, стрелял! А! - кричал ротмистр Никольский, чуть не плача, на невысокого паренька в солдатской шинели. - Отвечай... мать... Ты русский?... мать!

- Извините, я больше не буду, това... ваше высокбродие, - бормотал солдат.

Никольский в ярости ударил наотмашь. Солдат упал.

- Никольский! Прекратите. Этого в штаб. А там есть несколько комиссаров, - звонко крикнул подскакавший адъютант Маркова.

- Кто желает?

- У Маркова что, нет желающих?

- Валятся с ног, - ответил адъютант.

- Я пойду, - зло оказал ротмистр.

- Давайте, ротмистр, за родную Украину, - процедил кто-то.

В доме на полу вповалку, спали добровольцы.

- Дорого обойдется им моя жинка, - шептал ротмистр.

Спящие стонали, все были обморожены... Но выжили. Корнилов не спал, не спали и генералы

- Господа, - обратился Корнилов к молчавшим офицерам, - Патронов почти нет. Так?

Марков кивнул.

- Если Сиверс нас догонит, это конец. Нас всего 2300, остальные ранены, и еще обоз. Придется оставить что-то... Что?

Все молчали.

- Мы все, все, господи, погибнем, - шептал гимназист Игнатов.

- Но почему, кому это нужно?

- То ли я выбрал? Да, это мой путь. Путь к Смерти. Пока с нами Корнилов, есть надежда. Нет во мне злости, но революция не прекрасная женщина и у Нее под красной шляпой свиная морда. Ну, почему так? Где я? И где теперь она? А отец? - поручик Зрищевский смотрел на огонек лампадки, и немо глядел Спас.

ПУСТАЯ КОМНАТА

- Ты? У меня совсем мало времени, - сказала Мара, быстро войдя в комнату и целуя его.

- Насилу разыскал тебя. Ты опять сменила квартиру, - сказал Ленин.

- Да. Мне часто приходится менять квартиры. Но мне нравится моя жизнь, - с вызовом сказала Мара.

- Твоя жизнь или твоя роль? - опросил Ленин.

- Ты - моя жизнь, - засмеялась Мара. - Ну, вот, я тебя слушаю.

Он молча привлек ее к себе и стал целовать.

- Что ты делаешь? - прошептала она. - Алекс, ты с ума сошел. Что ты делаешь...

- Да, - сказал он, продолжая ее целовать - Да. Я сошел с ума.

- Алекс... нельзя, сюда могут войти... Нет, Алекс, пожалуйста. Я тебя прошу.

- Фанни, милочка, ты здесь? А мы тебя ищем, не можем без тебя начать, - сообщил высокий толстый господин в сюртуке, заглядывая в «пустую» комнату.

- Сейчас, - раздраженно отозвалась Мара, резко отстраняясь и пытаясь привести в порядок прическу и платье. - Я сейчас буду.

- Вот видишь, - сказала она Алексу, когда толстый господин деликатно исчез.

- Я люблю тебя. Я не могу без тебя. Я должен видеть тебя каждый день, - сказал он почему-то сердито.

Мара тихо засмеялась.

- Почему ты смеешься? Я смешон? - спросил Ленин.

- Нет, нет, говори. Мне приятно это слышать.

Он смотрел на нее молча, без тени улыбки.

- Что с тобой? - спросила она. - Что случилось? Ты весь как в лихорадке.

- Все хорошо, - не сразу сказал он. - Просто плохо сплю. Все против. Я один. Они высосали меня всего. Когда я смотрю им в глаза, они все будто бы со мной согласны и говорят «да», а отвернусь - говорят «нет»... Этот мир с немцами, этот Корнилов со своим отребьем... Всюду интриги. Надо двоиться, троиться. Хватит. Извини. Я не хочу об этом. Мне не нужен никто кроме тебя.

- Алекс, но то, что творится в России, действительно страшно. Большевики залили ее кровью. Я была недавно в Крыму. Там торгуют рабами. Алекс, люди стали зверьми. О... извини, - сказала она, заметив как Ленин побледнел, сжав кулаки. - Извини, милый. Все хорошо, - добавила она, целуя его. - Извини, но мне нужно идти.

- Посиди со мной, - попросил он, - я завтра уезжаю.

В комнату вошел плотный молодой че­ловек в косоворотке. Пройдя в дальний угол, сел и закурил.

- Я должна идти, Алекс. Не волнуйся. У нас еще будет так много времени в будущем… - тихо сказала Мара.

- В будущем… - Ленин покосился на молодого человека. - Когда мы увидимся? Где? Я уезжаю в Москву.

- Ты же знаешь, мы как нитка с иголкой. Дуда же я без тебя, - слегка поддразнивая его, сказала Мара. - Я скоро приеду к тебе... Ну иди же, иди.

Ленин хотел что-то сказать, но она быстро поцеловала его и повторила:

- Иди. Л

енин вышел из «пустой комнаты через запасной выход и следом за ним вышел плотный молодой человек в косоворотке.

X X X
На перроне Николаевского вокзала оркестр заиграл Интернационал. Вагоны медленно поплыли мимо махавших руками Зиновьева, Урицкого, Троцкого, Володар­ского, Иоффе.

- Кого провожают, - сонно и равнодушно спросил у красногвардейца из охраны прохожий.

- Председателя Совета Народных Комиссаров - Ульянова-Ленина, - с готовностью отозвался тот.

На безликой, темной Петроградской улице валялся труп лошади, свора собак пожирала его. Свет фар стремительно мчащихся автомобилей, крытого и грузовика с вооруженными людьми, разогнал собак.

- Налево, а теперь прямо, - монотонно говорил Бонч-Бруевич шоферу крытого авто. На заднем сиденье Крупская, Ленин, и Мария Ульянова сидели молча.

- Вот «Цветочная платформа», - сказал Бонч-Бруевич.

Ленин достал часы, посмотрел, спросил:

- Когда будем в Москве?

- В 21.30 2 марта, - четко ответил Бонч-Бруевич.

Сели в поезд. Провожающих не было. Только вооруженная охрана. Паровоз без гудка тронул с места. Платформа опустела. Поезд остановился.

- Вишера, Володя, - увидев немой вопрос в глазах Ленина, оказала Мария Ильинична, глядя в окно.

Было светло, солнце уже заливало платформу, но сильно морозило. Параллельно с поездом, через двое путей, стоял огромный товарняк, набитый матросами.

- Матросы, Володя, - прошептала Маняша.

- Отойди от окна. Сядь. Вглубь. - Тихо сказал Ленин.

Ленин собирал листы, лежащие на столе, за окном слышались крики, лязг затворов.

Ленин полез за револьвером. Матросы прыгали и прыгали из вагонов.

- Гля, а поезд-то литерный, братва! Царский! •

Командир-латыш, сверкнув очками, спрыгнул на шпалы.

- Батальон, вперед! - крикнул латыш.

Поверх толпы матросов, уже бросившихся к поезду, дали несколько очередей. Матросы смешались.

- По вагонам!

И еще очередь из пулемета. Матросы быстро вскарабкались в теплушки. Латыши ловко накинули засовы.

X X X
Бегут добровольцы от станицы. Бегут беспорядочно.

- Что? Кто там?! - кричат, завидев впереди группу всадников.

Не видно в темноте, и метель свищет, и сорокаградусный мороз.

- Вы что, господа! - закричал подбежавший сзади командир, генерал Кутепов.

- Не поняли! Думали, отступаем!

- Куда?! Куда?! - кричит Кутепов.

Смешались добровольцы. Подскакали текинцы. Раздали патроны. Ветер стал тише. Выглянула луна. Цепь выровнялась и снова в бой.

- Ур-ра! - но оборвался крик, сильный огонь красных из станицы бросил в снег.

- Слышите, Зрищевский, - позвал студент Павлов. - Давайте разведем огонь.

- Вы с ума сошли, - откликнулся Зрищевский. - Заметят. Да и где здесь что жечь.

- Слышите, кто-то поет, - сказал Павлов.

Зрищевский прислушался... И правда, голос кажется.

- Это ветер, - Зрищевский посмотрел на студента. Павлов разложил перед собой несколько открыток и, дуя на обмороженные пальцы, улыбаясь, разглядывал их.

- Что вы там увидите, при луне, - раздраженно сказал Зрищевский.

- А вы посмотрите, такой Москва будет в 2000 году.

Павлов протянул открытки. Лубянская площадь, застроенная небоскребами сияла огнями реклам: «Шоколад Эйнем», «Роскошные автомобили Витязь», «Курите сигареты «Великая княгиня». Дирижабль с грузом шоколада летел над площадью. Городовой пытался упорядочить поток всевозможных авто.

А по Красной площади тоже неслись автомобили. Над ними, из-за здания Исторического музея, устремясь мимо храма Василия Блаженного к Замоскворечью летела голубая стрела поезда монорельсовой дороги. Вдали сиял купол Храма Христа Спасителя. Улыбающаяся москвичка в мехах беседовала с молодым щеголеватым гусаром. Над торговыми рядами сияла реклама «Нижегородская всемирная ярмарка» и сидел князь Пожарский и показывал рукой на Кремль Минин.

- Вперед! Ур-ра! - цепь добровольцев ворвалась в станицу.

Зрищевский поискал глазами студента.

- Павлов! - крикнул он и побежал обратно в степь. Невдалеке горел огонек. Павлов что-то бормотал, держа в руке горевшую открытку, слабый огонек лизал отмороженную руку.

- Черт возьми! Идемте же! - закричал Зрищевский.

- Я выжил, - смеялся Павлов, поручик силой вел его в станицу.

Ветер засыпал снегом остатки будущей Москвы.

X X X
Поздним вечером Ленин, в сопровождении коменданта Кремля (бывшего матроса Малькова, так и не расставшегося с привычкой ходить по земле, как по палубе, широко расставляя ноги), шел по кремлевской стене.

Москва была погружена во тьму. У Боровицкой башни, шатер которой казался малым острием на фоне громады Храма Христа Спасителя Ленин остановился, некоторое время смотрел на тускло сияющий золотой купол главного Храма столицы.

- Что, товарищ Мальков, интересная у нас вышла прогулка?

- Да, товарищ Ленин, полезная, стены надо подновить и ворота эти...

- Боровицкие, кажется? - спросил Ленин.

- Да, эти укрепить.

- Ну, что ж, прогуляемся еще раз, - сказал Ленин и энергично зашагал между зубцами стены. Мальков вздохнул и подчинился.

У Троицкой башни Ленин снова остановился и долго глядел на Москву. Маль­ков нерешительно напомнил:

- Товарищ Ленин, мы ведь хотели сегодня осмотреть кое-какие помещения...

- Да, да-да... Осмотрим. Обязательно, - отрывисто сказал Ленин и вновь целеустремленно зашагал по стене. Дошли до Тайницкой башни.

- Сколько предстоит перестраивать, сколько строить заново, всего-всего и домов, и памятников, сколько надо сил, - сказал Ленин тихо, как бы про себя. Он улыбнулся своим мыслям и шагнул в темноту башни.

Старик-смотритель, высоко держа фонарь, с помощью матроса открыл массивную дверь.

- Прошу, вот вниз, за мной, - сказал он.

- Здесь хранятся коронные драгоценности и прочее, - тихо объяснил старик, глядя на Ленина и Малькова, когда они очутились в огромном полутемном помещении. - Это вечерний камень и, конечно, он намного более прекрасен в полумраке, чем при ярком дневном свете. Драгоценности вспыхнули брызгами солнечных лучей, едва старик открыл крышку ларца. Некоторое время Ленин исподлобья не мигая разглядывал бриллианты царствовавшего дома Романовых.

Каждый раз, как вздрагивала от тяжести фонаря рука старика и тусклый свет его менял угол падения, драгоценности взрывались новым снопом ослепительных искр. Наконец, Ленин вопросительно взглянул на старика, тот с готовностью засеменил в другой угол.

- Это... - сказал старик, как бы немея от почтения, на что Мальков усмехнулся, - это… императорская корона, скипетр... держава...

Символ Земной власти весь сиял бриллиантами; две полусферы разделенные крестом, который парил над ними в лучах огромного камня.

Смотрел Ленин, и смотрел Мальков, и тихо подошедший матрос. Старик украдкой бросил взгляд, на Ленина, и Ленин тотчас вскинул свои глаза на старика. Некоторое время два человека не отрываясь разглядывали друг друга.

- Спасибо, - наконец глухо сказал Ленин. - Где выход?

X X X
Ленин быстро шел по Кремлевскому коридору. У двери его кабинета часовой отдал честь. Ленин кивнул. Сидевший в приемной Дыбенко вскочил.

- Здравствуйте, товарищ Ленин.

- Здравствуйте, - сухо ответил Ленин и прошел в кабинет. Сняв пальто и, взяв тряпку, начав приводить в порядок стол протер пыль, проверив бумаги, перевернув календарь. Вошла секретарь Фофанова.

- Владимир Ильич, Дыбенко просит принять по личному вопросу.

Ленин молча что-то писал.

- Владимир Ильич, Дыбенко уже четвертый час сидит, - повторила Фофанова.

- Ну что, пусть войдет, - ответил Ленин, не поднимая головы.

Дыбенко вошел и остановился у дверей. Ленин продолжал писать, не обращая на него внимания.

- Я готов на всё, Владимир Ильич, - выдавил из себя Дыбенко. - Я виноват и готов искупить свою вину любой ценой, даже ценой жизни.

Ленин молча писал.

- Владимир Ильич, всё было не так, как это кажется, это там, теперь... - Дыбенко сбился, - там было так много всего, что чтобы рассказать, ну, я хотел, как можно раньше взять Нарву..

- Вы ее позорно сдали. Вы бежали, бросив воинские части, бежали, как заяц, - сухо сказал Ленин.

- Да я, Владимир Ильич...

- Хватит, - громко сказал Ленин. - Хватит, мне надоела эта болтовня. Моряки, краса и гордость Октября, превратились в банду анархистов. Грабежи, убийства красноармейцев, пьянство, всего не перечесть. Мы решили разоружить матросов и в этом нам помогли латышские стрелки. Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти. Вы помогли взять вам власть в Октябре, теперь вы мешаете.

- Владимир Ильич... - прохрипел, задыхаясь, Дыбенко. - Прошу... - он рванув на себе бушлат, ему не хватало воздуха, разорвал тельняшку. - Прошу последнего слова...

- Постойте-ка, что у вас такое? - спросу Ленин, глядя на обнажившуюся татуировку на груди Дыбенко. - Боже... Я не ошибся? - спросил, Ленин, - Это Боже? Да?

Дыбенко кивнул.

- Ну-ка покажите! Боже, царя храни. Вот как! - воскликнул Ленин.

- Выслушайте, Владимир Ильич! - взмолился Дыбенко.

- С такой надписью и в плен попасть не страшно. Увидят - не расстреляют, - усмехнулся Ленин. - Ну-с... Я слушаю.

- В трактире пьяные матросы напоили... Насильно... - торопливо оправдывался Дыбенко. - Прошу вас, поверьте... Они положили меня на стол, натерли порохом, водкой и написали... Владимир Ильич, клянусь, у меня вся грудь распухла... Я сознание потерял... Но я уже тогда в революционной деятельности... Я учился в городском училище и работал. Я тогда еще был мальчишкой... Чистая правда, Владимир Ильич...

Ленин посмотрел на испуганного Дыбенко.

- Поезжайте на Украину, там много работы, - после паузы сказал Ленин.

- Но, Владимир Ильич, меня ждет трибунал, - сказал Дыбенко.

- Я повторяю, после трибунала поедете на Украину. Всё.

- Владимир Ильич... - начал Дыбенко, приложив руку к груди.

- Идите, - бросил Ленин.

X X X
На пороге ванной комнаты появился раздетый Дыбенко в лихо заломленном на левое ухо котелке и с мандолиной в руках, на груди синела татуировка.

- А вот и я, - дурачась оказал Дыбенко и, театрально поклонившись, сорвал котелок с головы, не глядя бросил его в темноту коридора, мандолину поставил рядам с бутылками шампанского, взял одну из них, откупорил.

- За папашу, прекрасный человек, душевный, - провозгласил он, отхлебывая прямо из горлышка.

- За папашу, ведь простил. Ура! - и, подняв фонтан брызг, упал в ванну с шампанским.

- Ой, Паша, да осторожней, - оказала Александра Коллонтай. Дыбенко, улыбаясь, смотрел на ее тело, утопающее в вине.

- Ты, моя золотая, шампанская. Сашенька, как я тебя люблю, - пропел Дыбенко. Коллонтай улыбнулась.

- Пора вылезать, Паша, я уже совсем пьяная, - сказала, смеясь она.

- А я еще полезу, - дурачась ответил Дыбенко и окунулся с головой.

X X X
На квартире Карла Радека происходил ожесточенный спор молодых: Ломова, Иоффе, Бухарина с Лениным.

- Владимир Ильич, если мы подпишем с немцами этот мерзкий мир, никакой мировой революции не произойдет, - говорил Радек. - Мы погибнем.

- Чушь! Мы несмотря ни на что делаем, совершаем мировую революцию, чего нам мелочиться, подумаешь, четверть империи отдаем, весь мир скоро будет наш. Но сейчас нам нужно отдать хоть всё, донимаете, лишь бы построить коммунизм хотя бы в одной московской губернии, хотя бы в одной Москве, а уж потом плевать мы хотели на эти договоры, на этот мир. Мы пошлем аэропланы во все страны мира с листовками и красноармейцами. Мы... Бухарин, что вы набычились?! Думаете в Москве век сидеть будем, да мы столицу мировой рабочей республики в Париже сделаем, как говорит Лев Давыдович, - и Ленин, оглядывая присутствующих, радостно засмеялся. - Но, впрочем, пока это фантазии, потерпите немного и поспешайте не спеша.

- Бред, - сказал Бухарин. - Мы говорим о позорном мире, а вы... Ленин прервал Бухарина, демонстративно обратившись к Радеку.

- Я вас десятый раз спрашиваю, - жестко сказал Ленин, - если для этого вы меня пригласили к себе. Карл, то это бесполезная затея. Ваши ошибки - ошибки молодости. Величие революции состоит в рассудочности.

- Мы все же настаиваем, чтобы вы поняли, мы за мир, но не ценой половины страны и сумасшедшей контрибуции, - сказал Бухарин.

- А я еще раз скажу и уеду, - Ленин поднялся и пошел к окну, но перед ним оказался Карл, и Ленин, глядя прямо в глаза Радека, размеренно, как глухому, сказал:

- Неужели вы не понимаете, что то, что произошла революция - это чудо! Чудо вообще вся наша революция, все революции чудо. Черт, - вспылил он - неужели мы должны терять власть из-за ваших ребяческих бредней! Сейчас, когда кроме немцев нам приставила нож к горлу эта кучка головорезов во главе с Корниловым, когда это офицерское отребье ушло у нас из-под носа и вот-вот захватит крупнейшие центры, вы имеете наглость колебаться и раздумывать: заключать нам с немцами мир или не заключать.

Пока Ленин говорил, Иоффе вышел в прихожую, нервно прошелся взад-вперед, заглянул на кухню, сел у окна.

- Сейчас или никогда, - сказал Бухарин, выходя вслед за ним на кухню. - Он возьмет измором, он не слушает других, не терпит чужого мнения, главная тактика ошельмовать противника. Где же Пятаков?.. Пойдемте же... Пойдемте, - спохватился он.

- Да-да-да! И нет-нет! Владимир Ильич, - начал Радек.

Ленин пошел к двери.

- Стойте! - крикнул Бухарин ему вслед.

- Не хочу терять с вами драгоценное время, - сказал Ленин.

- Нет, вам придется потерять время, - начал Бухарин, - потому что...

- Ну-с, - сказал Ленин и засунул руки в карманы брюк. - Если у вас его много, чего я не думаю, то...

- Товарищ Ленин, - решился Бухарин, - мы вас отсюда не выпустим, пока вы нас не выслушаете.

Ленин рассмеялся. Он чувствовал свое явное превосходство пятидесятилетнего, без двух лет, мужчины перед тридцатилетними распаленными товарищами.

- Николай, когда-то давно я первый раз увидел Плеханова и я его очень любил, но он был так глуп, что я его очень быстро разлюбил, - сказал Ленин и направился к выходу.

- Да постойте же, товарищ Ленин, - выкрикнул Ломов.

Ленин остановился. Ломов встал. И вдруг раздался звонок в дверь. Бухарин, Радек, Иоффе медленно встали.

- Здравствуйте, Владимир Ильич, вы здесь? - сказав Троцкий - Среди противников? - и улыбнулся.

Снова раздался звонок в дверь.

- Надеюсь, чаем здесь меня напоят, - сказал Троцкий. - Пойду, отпущу охрану. Вошел Клепер, остановился на пороге.

- Не стоит, Лев Давыдович, - сказал Ленин.- Все левые в сборе, им есть еще о чем поговорить перед голосованием, а мы поедем в Штаб. Меня очень беспокоит положение на Дону, - и они вышли.

Все находившиеся в комнате молчали. Послышался смех Троцкого. Хлопнула дверь.

- Все. Упустили, - сказал Бухарин и сел на стул.

- Где Пятаков? - резко спросил Косиора Радек.

- Да не кричите вы, - поморщился Ломов.

- Не знаю... его нет? - спросил Косиор растерянно.

- Мы договорились на пять часов, - сказал Бухарин.

- Но каков Пятаков! Не пришел! Струсил! Это вы, - ткнул пальцем в Радека Иоффе, - вы предложили его кандидатуру на место Дошив. - Да, в Пятакове я ошибся. Непростительная ошибка. Но Ленина спасло чудо... - Радек был смущен.

- Это чудо, что Ленин не догадался, а то... - сказал Ломов.

- Представляю, как бы Пятаков повел себя на голосовании... - смекнул Бухарин.

- Смольный остался в руках Ленина, - сказал Радек.

- И мы вместе со Смольным, - буркнул Ломов.

- Но где же Пятаков?

X X X
Вот Махно на площади. Он окружен своей всегдашней свитой. Здесь и теоретика анархизма - Волин, Артем, и Барон, и красавиц Лященко в матросской шапке и высоких шнурованных ботинках со шпорами, и Гуро, тонкий, как шест; и гориллообразный палач Кийко, и массивный Петриченко с круглым, как луна, рыхлым лицом, и много других...

Кто хоть раз видел «батько Махно», тот запомнил его на всю жизнь. Небольшого роста, с землисто-желтым, начисто выбритым лицом, с впалыми щеками, с черным волосами, падающими длинными прядями на плечи, в суконной черной пиджачной паре, барашковой шапке и высоких сапогах - Махно напоминает переодетого монастырского служку, добровольно заморившего себя постом. Махно - человек воли, импульса, страстей, которые он старается сдержать железным усилием... и только небольшие темно-карие глаза с необыкновенным по упорству и остроте взглядом выдают чудовище, притаившееся в этом тельце.

Махно говорит резко, нескладно, то понижая, то повышая голос, повторяя за каждой фразой из 5-10 слов, свою постоянную, полную гнева фразу «и только», он говорит - «Хлопцы та парубки, чи черт его знает, но города эти огромные погибнуть в собственном говне, ебена мать, и только. Да на кой ляд нужны эти кучи каменных хат в 20-ть этажей. Взорвать, и только, ты товарищ мой, - Махно выбрал кого-то и ткнул рукой в толпу, - вольный казак, и только, но ты лезешь на 20-й каменный чердак, и только. Горожане должны немедленно бросить города и прийти к нам на вольную волю конскую, и только. В лесах строить вольную жизнь, и только. В степях сердце разрывается от высоты свободы, и только. А эти бляди и пидарасты - это городское дело, и только. Я их всех изрублю, и только с вами, хлопцы. Ведь воздух у нас в степи и в лесах чистый, и только. И в нашем лихом Черном бору, в гае нашем вольно. Рай земной, и только. Городской народ дурак и только. Бежит по пыли в контору, и только. Блядь на улицу выходит, как змей ползучий, чтобы обвить хлопца-махновца и золото высосать из..., и только».

Толпа, затаив дыхание, слушает. Вытянутые жилистые шеи. Боже, какого народу тут нет. Один в черно-бурой женской горжетке, а этот в цилиндре, что это? Паноптикум, может просто это и есть свобода без прикрас всего XX века. Вот один из хлопцев дергается, как Майкл Джексон, и вдруг застывает. Это чистой воды бал-маскарад.

- И только, в лесах и степях вольная крестьянская здоровая жизнь, и только. И ты, вольный люд ридный, грабь город, и только..., ибо это возврат того, что городские пауки повытянули у вас за прежние годы, и только.

После Махно говорит Волин. Он страстен и убедителен как Троцкий, но речь Волина не трогает толпу, как нескладная речь Батько. И Махно это знает. Он скользит взглядом по толпе. Чуть заметная улыбка выражает и удовольствие, и презрение. Махно поворачивается и идет к тачанке. Сгибаются могучие фигуры Кийко и Петриченко, и толпа, забыв оратора, как один, тянется к Махно, давя друг друга, и безумно, в исступлении ревет со слезами на глазах Батько, наш Батько!.. Уже и не видно тачанки, не Видно куда свернули лошади, умчавшие Махно, а толпа все еще продолжает орать: - Батько, наш Батько!.. А Волин совершенно наэлектролизованно, как автомат, выкрикивает - «Власть - есть зло. Ведь власть подавляет в человеке дух, сердце, подчиняет себе - нищей, паразитирующей мерзости, молодость и силу. Нет власти ни от кого, коммунисты с кровавыми идеями городской жизни, и их единоверцы - царские генералы с рабством одному ничтожному мужичонке, которого какие-то вонючие мужики назвали царем, несут зло власти, порабощающей все мечты человека...

Власть, всякая власть есть зло, как же это, чем же лучше, тебя или тебя. Такой же, как и ты, с тем же телом человек и его жена. Они едут в карете, а ты им кланяйся, или, как комиссары, едет в автомобиле, и горланит, что он жизнь отдает за свободу твою, но ты ему за это повинуйся, а он будет жить во дворце, как Ленин или Яшка, Янкель-Свердлов, или Лейба Бронштейн-Троцкий, который разъезжает в царском поезде и лепит себя Наполеоном. А толпа в это время распалена до предела, вот уже слышатся крики- «А черт те шо, мы тех жидов московских за яйца повесим, ...да хоть и Батьку зарубим, если он нами володеть захочет, а и тебя - на оратора -сейчас, чуть шо, в капусту изрубим.

- Да-да-да, если мы хоть как-то захотим властвовать вами, - кричит Барон, руби нас тотчас. Р-р-р-авны все! - заходясь в крике, выбрасывая руки к толпе, сходит с ума от счастья Барон.

Толпа как эхо отвечает громом: - Все-е-е-е!!! Равны-ы-ы!!!

Кажется, земля содрогается, и деревья пригнулись.

4 - Один, ебена мать, комиссар народный, другой царь божий, а мы что же должны радоваться за них их комиссарству и их царству. Это унижает человеческое достоинство. Унижают своим лицом, видом, своими фотографиями в газетах и журналах. И нас печатайте! Всех! Все-e-e!!! Равны!!! Долой коммунистов, долой генералов! Это надо же, испоганили слово товарищ! Товарищ народный комиссар - это все равно что сказать - товарищ ваше превосходительство.

- Всех убьем-м-м, кто у власти, - ревет толпа, и слыша, а скорее нутром ощущая, ораторы тихо исчезают. Но митинг продолжатся и довольно своеобразно - начинается пальба из револьверов, винтовок, даже из пулемета выпустили несколько очередей, и вот... пошли по кругу чарки, и вот кто-то кричит- «А шо, хлопцы, давайте писульку Ленину, та его жидам москальским, накатаем, да все как есть и распишем..

- Давай-й-й - ревет вольница. А в это время, в том месте, где слышно этот крик «давай» стоит Махно. Перед ним группа оборванных стражников с текущей по лицам кровью. Махно, хищно изогнувшись, в упор смотрит на них горящим безумным взглядом.

Долгая пауза... Махно быстро выдергивает руку из- кармана брюк и почти кричит;

- Порубить всех, и только...

Не успел еще смолкнуть резкий голос Батьки, как палач Кийко взмахнул острой шашкой и стал неумело рубить несчастных, нанося им удары по нескольку раз, словно срубая кочаны капусты. Забрызганный кровью Кийко устал, вспотел, едва переводит дух. Собрался Кийко, но только поднял шашку рубить следующего, как обреченный с отчаяния предсмертного так сильно и ловко ударил палача ногой в живот, что Кийко упал в глубоком обмороке. Махно был поражен. Батько поманил пальцем стражника

- А скажи, хлопец, хочешь служить у меня. Стражник молчит.

- Так хочешь, чи ни?

- Ни, батько...

- Ну, что ж, вольному - воля, спасенному - рай. А ну, геть отседова до дому, и только.

Счастливец шатаясь пошел прочь, на него глазами зыркнул красавец Лященко и к Батько

- Так шо, Батько, а энти?

Махно прохрипел:

- Давай, давай, и вы молодцы, - обратился к конвою, - пособите.

Смеющийся, ловкий Лященко и молодцы быстро закончили «правый суд», который озарила блуждающая рассеянная улыбка Махно. Но вот - вместо живых людей - куча окровавленных изуродованных тел. То там, то здесь валяются отрубленные головы и руки с судорожно скрюченными пальцами. Махно порывисто срывается с места, собачьей рысью подбегает к этой куче тел, носком сапога отбрасывает попавшуюся по дороге голову, вскакивает на грудь, на живот убитых, топчется, пачкая сапоги в крови, и затем почти спокойно говорит:

- И только...

И еще раз торжествующе, гневно и злобно, точно спрашивая кого-то, кричит:

- И только?! - подбегает к другой куче изрубленных тел, топчет их.

- Екатеринослав наш, - передали в Москву товарищу Ленину бойкие телеграфисты махновской службы связи.

X X X
Холодная весна 1918 года. Страстная неделя. Шел третий день осады Екатеринодара. Добровольцы прекратили обстрел. Смеркалось.

- Господа, завтра все силы пойдут в бой. Или мы возьмем Екатеринодар или, если отступим, - это будет медленная агония. Готовьтесь, - сказал Корнилов и вышел.

- Он ищет смерти, - тихо сказал Врангель сидевшему рядом Деникину. Тот тоскливо посмотрел на темное окно и молча кивнул.

- Господа, - поднимаясь обратился Марков к офицерам, - наденьте чистое белье, завтра мы погибнем или возьмем Екатеринодар... - он помолчал… - Скорее первое Готовьте подводы для будущих раненых. - Марков хотел еще что-то добавить, но передумал и вышел вслед за Корниловым. Вслед за ним из маленького домика, где разместился штаб Добровольческой армии, потянулись, желая спокойной ночи старушке-хозяйке, остальные офицеры.

Стены маленькой церквушки, белевшей в темноте, были все в выбоинах от снарядов и пуль.

- А вот, видите, не тронуло, - старичок-священник показал на образ Христа Спасителя, писанный на простом стекле. Зрищевский был ранен и, как все раненые, размещен около церкви.

Церковь содрогалась от разрывов ложившихся рядом снарядов. Тихо шла служба.

- Я Львов, Перемышль в германскую брал, но такой канонады не слыхал, - сказал безрукий штабс-капитан Зрищевскому.

В храм торопливо зашел рослый текинец, в последнюю секунду сдернув с головы папаху. Зрищевский проводил его глазами. Через минуту текинец торопливо вышел, держа в руках аналой.

- Что случилось? - зашептали вокруг раненые.

- Как что? Вы не знаете? Корнилов убит, - тихо, со слезами на глазах сказал священник Зрищевскому. - Я знал его, замечательный был человек. - Теперь, когда его убили, я не знаю, что будет с вами. Упокой Господи душу его, - старичок пошел прочь.

- Зрищевский, где же вы? Отступаем. Осада снята, Деникин приказал, - торопливо крикнул гимназист Игнатов.

- Как же, а тяжело раненые?

- Оставляем, с ними останутся врач и сестры, - и Игнатов быстро зашагал к обозу.

- Да, Корнилов бы не оставил, - услышал за спиной голос капитана Зрищевский.

Шла Страстная неделя, приближалась Святая Пасха.

X X X
Ленин откинулся на спинку стула. Бросил ручку. Потер глаза. За окнами ударил колокол и поплыл над всей Москвой пасхальный колокольный звон.

В белом коридоре, где жили семьи членов советского правительства, была тихая суета. Ленин не спеша шел по коридору, с удивлением поглядывая на мелькавшие то здесь, то там черные сутаны-служительниц культа. Как ни предупреждали народные комиссары своих престарелых родственников, чтоб никаких куличей и прочей поповщины, старики решили и Бога не гневить и грозных большевиков. За помощью пришлось обратиться к монахиням Чудова монастыря, расположенного рядам со Спасской башней.

На кремлевской Соборной площади стояли латышские стрелки, по углам были расставлены орудия. Гудел колокол на Иване Великом. Рядом со звонницей стояла группа народных комиссаров. Среди выделялся Лейба Троцкий, затянутый в тонкого сукна английский френч. Иудей, он первый раз так близко видел русского Патриарха.

- Христос воскресе! - взмахнув кадилом, возгласил Патриарх Тихон.

Латыши молчали. Молчал и Ленин, стоявший невдалеке от Успенского собора, только осветительные ракеты, взлетая над площадью, с шипением гасли. И при их неверном свете головной убор Патриарха, усыпанный драгоценными камнями, вспыхивал, как маленький костер. И глаз нельзя было отвести от этих камней, которые белыми язычками пламени тихо покачивались на голове Владыки.

Певчие запели «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ...» И процессия пошла вокруг Храма. Троцкий покосился на Ленина. - Последний раз ходят, - сказал Ленин стоявшему рядом коменданту Кремля Малькову.

X X X
Вечером перед бывшим дворцом великого князя Сергея Александровича остановился автомобиль. Водитель что-то негромко сказал подошедшему охраннику, тот кивнул, приложил руку к фуражке. Из автомобиля вышел Дмитрий Ульянов, взглянул на дворец, прищелкнул языком.

- Я провожу, - предложил охранник.

- Нет, нет, - Дмитрий махнул рукой. - Это сюрприз... Сюда? - спросил он и, перепрыгивая через ступеньки, быстро поднялся по широкой лестнице, вошел в просторные сени. Огляделся. Никого.

- Володя, - позвал он.

Пройдя несколько комнат с зачехленной мебелью, очутился перед закрытой дверью, из-за которой доносились голоса. Дмитрий прислушался, улыбнулся, шагнул вперед.

- Не ждали! Картина Репина! - сказал он, появляясь на пороге.

- Митя! - воскликнули Маняша и Надежда Константиновна.

- Как, что, откуда? - наперебой заговорили женщины. Объятья, поцелуи и вопросы, вопросы, вопросы.

- Маняша, Надя, я так рад! Боже, сколько мы не виделись! - растроганно говорил Дмитрий, обнимая сестру - Как ты похорошела!

Маняша слегка отстранилась, тихо, с упреком, сказала:

- Ты выпил, Митя...

- А, ерунда, - сказал он. - Совсем немного. Это меня поэт угостил, который у вас в Кремле живет. Демьян Бедный, кажется... Но ты, действительно, расцвела.

Маняша осуждающе покачала головой-

- Он спаивает весь ВЦИК. Надо сказать Володе.

- Перестань, - рассмеялся Дмитрии. - О чем ты? Я приехал... Я так рад...

Маняша улыбнулась:

- Как ты нас разыскал?

- Вначале, я, конечно, в Кремль, а там уже подсказали... - возбужденно говорил он с интересом разглядывая огромную комнату. - Наденька, а что Володя? Да где же он? - нетерпеливо спросил у Крупской.

- Скоро вернется, он на охоте, - объяснила Надежда Константиновна.

- Володя, наверное, и не представляет, себе, что его ожидает - засмеявшись, сказала Маняша. - Нет! Он должен предчувствовать родного брата.

Дмитрий улыбался.

- Что же это мы! - спохватившись, всплеснула руками Надежда Константиновна. - Ты с дороги... Мы тебя сейчас угощать будем.

- Что-нибудь русского, Наденька. У нас в Крыму, эта кухарка из караимок, ну просто закормила своими… - Митя счастливо рассмеялся. - Не хочу говорить об этом, Маняша. Помнишь, как мы все вместе, с мамой и папой на Пасху пировали. Постишься весь март с апрелем, исповедуешься, наврешь с три короба попу и гуляй - не хочу. Пасха! Право, как было хорошо. Вернуть бы все! Но, что ты, Манядш? - встревожился он, увидев на глазах сестры слезы.

- Ах, Митя, так все тревожно. Но ты Володе не говори. Не волнуй его. Ведь я знаю, как ты можешь вести разговор. Пусть отдохнет.

- Ну-ну, не беспокойся. Ну вот, сразу слезы. Конечно, ничего не скажу. Пусть отдыхает.

Крупская поставила на стол блюдо.

- Ну, вот и все... Садимся.

- О, пельмени! Это кто же приготовил - спросил Митя.

- Да, тут, девушка одна, - ответила Надежда Константиновна.

- А я с собой кое-что привез, - сказал Дмитрий и достал из докторского саквояжа бутылку шустовского коньяку. - Вот. Надо и рюмки, для всех.

Сестра принесла рюмки. Дмитрий разлил.

- Мне не надо, Митя, - сказала Крупская.

- Как же ты доехал? И что там, в Крыму? - спросила сестра.

- В Крыму? Да там много всякого-такого…

- Ладно, ты поешь, после. Где же Володя?

- С кем он охотится? - поинтересовался Митя

- С Лавреевым, здешний крестьянин или егерь, я не понимаю в этом, - ответила Крупская.

- А дворец это чей? - Дмитрий опять налил коньяку. Махом выпил.

- Брата царя, - сказала Надежда Константиновна. - Володя предполагает здесь устроить дом отдыха для рабочих.

- Великого князя Сергея Александровича, стало быть, домишко, - сказал Дмитрий и опять налил коньяку.

- Митя, ты бы... - начала сестра.

- Не беспокойся, Маняша, я врач... Знаю. Это для аппетита.

Послышались шаги и все встали навстречу устало улыбавшемуся Ленину.

- Митя, братец. Дай-ка я на тебя взгляну. А постарел! - смеясь сказал Владимир Ильич. Они обнялись.

- Однако ты ясен, Володя, - смеясь, провел рукой по голове Ленина Дмитрий.

- О-о-о, да ты уже... - Ленин потянул носом. - Не обижайся, Митя. Ну, садимся - сказал он и прошел к столу.

- Может, ты чего-нибудь съешь? - спросила Надежда Константиновна.

- Не откажусь. Проголодался и ничего не подстрелил. Дичь куда-то вся подевалась, - проговорил Ленин и повернулся к брату. - Ты представляешь, ходили, бродили... а все без толку.

Митя выпил и кивнул.

Владимир Ильич неодобрительно покосился на брата и принялся за пельмени.

- Как ты выбрался из Крыма? Там же немцы, - спросил Владимир Ильич, чуть погодя.

- Ну, это легче легкого. Поезда стали ходить как до переворота.

Что-то в голосе брата заставило Ленина поднять голову, он хотел что-то сказать, но промолчал.

Митя усмехнулся.

- Вот мы здесь сидим по-семейному, кушаем кошерное... и я такое хочу рассказать, Володя. Ты не можешь себе представить...

- Давайте, вначале, как ты сказал, кошерные пельмени, а потом уж все разговоры, - вмешалась Крупская.

Митя налил себе еще, выпил и сказал

- Немцы, Володя, они немцы, и есть, а вот мы, большевики, кто? Евреи или русские? Зачем мы это все делаем? Все это...

- Я не хочу с тобой об этом говорить, - сухо сказал Ленин. - Тем более, когда ты пьян.

- А я хочу, я может, приехал, чтобы с братом поговорить, - Митя заметно захмелел. - Я может и выпил, чтобы мне легче говорить было.

- Митя... - укоризненно сказала Маняша.

- Что Митя! Что Митя! Почему не Володя! Ей-богу не понимаю! Ты что, их всех загипнотизировал? - не унимался Дмитрий.

- Дмитрий, уже поздно и нам всем надо отдохнуть перед возвращением в Москву, - строго сказала Надежда Константиновна.

- Вы можете идти, но его я не отпущу, - и Митя взял Ленина под руку. - А впрочем, я его уведу. Пойдем, Володя, пройдемся.

- Надя, Маняша, вы не волнуйтесь, мы прогуляемся, - сказал Ленин спокойно.

Братья вышли на улицу. В темноте по обеим сторонам аллеи, начинающейся от лестницы, белели статуи.

- Володя, мне плохо, я ничего не понимаю. Что ты делаешь, расскажи. В Крыму все на меня смотрят, как на твоего брата и не иначе. Брат царя. Ты - царь! Ты удивлен? Я стал буржуа? Я - врач. Врач всегда буржуа, потому что за порядочность, - жарко говорил Дмитрий.

Ленин засмеялся.

- Смейся, пусть неудачник плачет, - продекламировал Митя. - Ты мне ответь, ты мне, как брату скажи. Я вижу, ты мучаешься.

Ленин спустился по лестнице. Митя следом. Из темноты вынырнул латыш-охранник, еще один.

- Кто это? - удивился Митя. - Что им надо?

- Прекрати, - приказал Ленин.

- Не волнуйтесь, мы не далеко, просто погуляем, - бросил охранник.

- И точно царь, - усмехнулся Митя. - Хотя тот всего лишь двумя казаками обходился, а в глуши и вовсе без. Ну кто, кто знает, что ты здесь? Володя, Я да ты, да мы с тобой.

- Молчи. В меня уже стреляли, - глухо ответил Ленин.

- Когда, - изумился Дмитрий.

- В Питере, какие-то мерзавцы, и еще были покушения...

- Когда?

- Хватит об этом. Пойдем спать, Дмитрий.

- Нет.

- Я не хочу с тобой ни о чем говорить, - отрезал Ленин.

- А я хочу. В меня же всю жизнь пальцем тыкали: ты брат политического преступника. Что стоило мне получить диплом врача... А сейчас мне в лицо говорят: ты брат убийцы.

- Я никого не убиваю, - отрезал Ленин.

- Убивает революция. Любая революция требует жертв, она не делается в белых перчатках,

- Володя, что вы творите? Я добирался сюда в Москву из Крыма… Весь этот ужас вокруг И ради этого погиб Саша? Людей убивают, они умирают от голода. Десятки тысяч погибших от голода. И все говорят, что этот голод организовал ты... А я твой брат... Зачем вы отбираете хлеб? Зачем люди едят друг друга?.. Кому это нужно?!

- Интеллигентишки, - Ленин в ярости остановился, - как дошло до крови, так в кусты! Дерьмо! - он вплотную приблизил свое лицо к лицу брата. - Бьют себя в грудь, а как увидят ствол, направленный в лоб, все испаряется. Митя, Митя, - вдруг с невыразимым сожалением сказал Владимир Ильич. - Как ты можешь, словно попугай, повторять «искусственный голод!» - какие страшные слова! - Владимир Ильич в деланном ужасе округлил глаза. - Нет! Это мерзкие, ничего не выражающие слова! Их Христос, что принес? А? Не мир, но меч? Да? Да! Митя, да! Это ему можно?! Я спрашиваю, можно?! - Ленин впал в неистовство. - И всю чушь обо мне я выслушал от родного брата! Да! - он рубанул рукой. - Мы отбираем у кулаков хлеб, мы распределяем продукты за службу - иначе нам не удержаться. Продажа всех видов продуктов - спекуляция! За это расстрел! За слухи - также расстрел! За ничегонеделанье - расстрел, землю продавать нельзя - расстрел, вокруг городов заградотряды, не пропускать продовольствие. Только если мы будем командовать жизненно необходимыми благами, мы сможем построить нужное нам общество. Неужели это не понятно!! - он тяжело дышал. - Кому это нужно? - переспросил уже спокойнее. - Слабачок ты, Митя. Бесправным евреям это нужно. А русских негодяев, контрреволюционеров, всю эту околокадетскую сволочь мы будем безжалостно уничтожать.

- Ты не слышишь меня, Володя, не слышишь людей... - Дмитрий заплакал.

- Пьяные слезы. Ни на грош я тебе не верю, Митя, был бы жив Саша, он бы понял меня. А ты... - Ленин махнул рукой.

- Володя, Володя, несчастная мы семья. Если бы папа или мама сейчас были здесь, как бы они... - Митя сел на скамью в аллее и опустил голову на руки - Мы все несчастны. Мы обижали папу, не слушали его советов. Мама перед смертью там мучалась. Ты не желаешь сидеть что происходит. Ты эгоист, Володя.

Ленин молчал.

- Пойдем, Дмитрий, - сказал наконец он, устало вздохнув. - Уже поздно. Кстати, мама меня одобрила бы.

- Ты иди, - глухо сказал Митя. - Я посижу.

Ленин помедлил, потом тяжело опустился на скамью рядом с братом. Оба молчали. Ленин думал сказать ли ему сейчас все. Нет. Не стоит. Ведь мы не родные братья. Не поймет, ведь что он приемный сын Ульянова он узнал от Троцкого год назад.

X X X
Поздним вечером на квартире у Свердлова, как всегда по воскресеньям, собрались провести вечер Каменев с женой Ольгой (сестрой Троцкого) Маргарита Фофанова, поэт Демьян Бедный с женой, был также Владимир Ильич с Надеждой Константиновной, приехала из Петрограда по делам жена Горького Андреева и сам Алексей Максимович.

Сидели за большим круглым столом под яркой электрической люстрой. Уже пообедали. Гостеприимная хозяйка Клавдия Новгородцева напоила гостей чаем, впрочем, и вина на столе оставалось вдоволь, и вместе с женщинами удалилась в соседние комнаты по своим женским делам. С мужчинами осталась одна Надежда Константиновна, которая сейчас, подперев голову рукой, внимательно слушала Горького, который приехал в Москву жаловаться на самоуправство Зиновьева

Горький, разгоряченный вином, волнуясь, и от этого еще больше окая, возмущенно говорил

- Ничем другим, как личной неприязнью ко мне, я не могу объяснить эти притеснения. Но это же невозможно. Он же, Владимир Ильич, диктатор. У нас в Питере его так и называют: северный диктатор...

Ленин был сама невозмутимость.

- Ну, конечно, - сказал, усмехнувшись Свердлов. - Григорий у нас теперь сам себе голова.

Ленин молчал, щурился.

- Арестовывают моих гостей, людей, которых я знаю не один год. Это честнейшие, благороднейшие люди. За них я могу поручиться, но мне, Владимир Ильич, смеются в лицо... - продолжал Горький. Его характерный говор долетел до комнаты, где тихо охающие женщины с широко раскрытыми восхищенными глазами вертелись перед зеркалом, примеряя драгоценности, сваленные в беспорядке прямо на кровати. Чего здесь только не было: умопомрачительные бриллиантовые колье, диадемы, кольца, серьги, браслеты. Украшения тихо искрились, притяги­вали, манили. И, забыв себя, женщины с блуждающими улыбками, с тихими восклицаниями подходили к зеркалу и расцветали лица, разглаживались морщины.

- Надежда Константиновна, Надежда Константиновна, - тихо, с заговорщицким видом, приоткрыв дверь в гостиную, позвала Клавдия Новгородцева.

Крупская услышала, повернулась:

- Что?

- Что же по-вашему, Алексей Максимович, Зиновьев должен деликатничать, когда эти русаки нам стреляют в спину? - говорил в это время Каменев. - Когда плетутся заговоры, в которых, заметьте, активно участвуют все эти великие князья, живущие в вашем доме, все эти гнилые псевдоинтеллигенты, которые вы называете своими друзьями. Зиновьев - деликатный человек, хоть и еврей, и если бы на его месте был, например, Лейба Троцкий, который, я не могу этого не сказать, Владимир Ильич, - повернулся он к Ленину, - который действительно ведет себя безобразно. Бессмысленные расстрелы. Набрал к себе бывших генералов и офицеров предателей. А этот роскошный царский поезд... два вагона секретарш и машинисток... вот уж, действительно, держиморда... Он их всех имеет...

- Оставьте в покое Бронштейна, - резко оборвал Ленин. - Мы не собираемся обсуждать, как работает Лев Давыдович. Он много говорит, но еще больше делает. Что же до остального, то мы действительно, Алексей Максимович, не собираемся либеральничать с контрреволюционерами, являются они вашими друзьями или нет... Что это вы рассекретничались, лебезите? А? - спросил он неожиданно у Новгородцевой, делавшей какие-то знаки Надежде Константиновне. - Дамские секреты? - Новгородцева засмеялась. Ленин встал, считая что разговор окончен - Надя, я пойду, а ты посидишь?.. Да? Ну что ж, товарищи, до свидания, спасибо за чай. Алексей Максимович, жду вас завтра, - и Ленин вышел.

- Что случилось, Клава? - спросила Крупская, входя в комнату вслед за Новгородцевой.

- Наденька, идите сюда, - шепотом позвала та. - Примерьте...

- Что это? - Надежда Константиновна смущенно улыбаясь, позволила приложить диадему к своей голове.

- Ну посмотрите, это же прелестно, вы похожи на королеву Викторию, - хохотнула Ольга Каменева, подводя Крупскую к зеркалу.

- Прелесть какая - выдохнула Надежда Константиновна с улыбкой разглядывая себя в зеркале.

- Вот это, это примерьте, - сказала Андреева, прикалывая Надежде Константиновне бриллиантовую брошь.

- Что это, Клава? - снова спросила Крупская.

- Алмазный фонд партии как говорит Яша. Хранится у нас. Неприкосновенный запас, - сказала Новгородцева.

- Клава, - Крупская продолжала улыбаться, но голос был растерянный. - Клава, ведь если случится катастрофа, это единственное, что есть у нас, у партии. Если что-то случится...

Послышались шаги.

- Клава, где ты?.. А, вот вы где... - сказал Яков Свердлов, заглядывая в комнату, но увидев женщин, столпившихся перед зеркалом, все понял и холодно бросил

- Клава, ты мне нужна.

Новгородцева вышла вслед за ним.

- Неужели тебе нельзя ничего доверить, Клава?

- В чем дело, Яков? - Возмутилась она. - Из-за этих бриллиантов... Крупская, теперь ты... Но мы просто примеряли и...

- Ведь это же... Как ты не понимаешь... - Свердлов был вне себя... - Это же тайна. Неужели и это я тебе должен объяснять, - говорил он злым шепотом. - Что теперь будет?! А? Андреева расскажет Горькому, жена Бедного - мужу, тот каким-нибудь печникам, с которыми он любит пить водку, и так далее. Пойдет гулять молва. Из тайны это превратиться... Короче, даст повод нашим врагам обвинить нас черт знает в чем. Как ты можешь!

- Яша, Яшенька, прости меня, - зашептала несколько испуганная Новгородцева. - Но эта Андреева меня просто вывела из себя своим высокомерным тоном... Ну прости, Яша. Ты ведь не сердишься?

ПУСТАЯ КОМНАТА

Через запасной вход Ленин вошел в пустую комнату. Мара в одном халате сидела у экрана телевизора, на экране из роскошного особняка чекисты выбивали анархистов: «Эротический театр Изида не сдастся», - орала худая девица и стреляла из маузера.

- Мара, - позвал Ленин.

- Ты... - Мара растерянно повернулась на голос. - Что я? Прекрасно, устала... Но я не могу сейчас, мне надо идти. Я после... скоро приду сама к тебе, - и вдруг встала.

- Постой. Я скоро уйду. Как ты без меня? Скучала?

- Ох, я так устала. Мне надо идти.

- Извини... Я потревожил тебя.

Молодой человек в кальсонах, вошел в комнату, молча сел на диван и закурил.

- Что происходит, Фанни? - уставясь на молодого человека, спросил Ленин.

Фанни-Мара нервно передернула плечами.

- Что происходит, Фанни? - требовательно повторил Ленин. - Кто это такой?

- Это мой муж... Бывший. Мы не живем вместе.

- Какой муж? Откуда он взялся, Мара!

- Оставь меня в покое.

- Что вы делали здесь вместе? В таком виде? - зло спросил Ленин.

- Фанни, что ему надо? Зачем он сюда ввалился? - спросил человек в кальсонах.

Фанни отмахнулась;

- Алекс, я прошу тебя, уходи. Уходи, - повторила она и, как бы в ознобе, запахнула халат, но шелковая пола отпала, обнажила ногу.

- Ну нет, - в ярости сказал Ленин. - Теперь я никуда не уйду!

- Какой-то ненормальный тип, - сказал молодой человек, волнуясь.

- Ты, ничтожество! - Ленин пошел на молодого человека. - Я тебя спрашиваю, что вы здесь делали.

- Что вы прикидываетесь идиотом, - молодой человек, вскочил с дивана. - Любовью занимались!

Молодой человек попытался оттолкнуть Ленина, но тот перехватил его руку.

- Ах, ты... - но ударить Ленин не успел, молодой человек увернулся и они, сцепившись, повалились на пол.

- Прекратите! - закрича­ла Мара. - Сейчас же прекратите.

Но ее никто не слушал.

- Убирайтесь! Убирайтесь отсюда! Оба! Вон!

Мужчины сидели на полу, тяжело дыша.

- Пока я все не выясню, я не тронусь с места, - сказал Ленин, поднимаясь и отряхиваясь.

- Успокойся, - чуть не плача сказало Мара. - Я же говорила тебе уходи... Я сама к тебе приду.

Ленин быстро прошел в дальний угол и демонстративно сел.

- Послушайте, - сказал ему молодой человек, поддерживая одной рукой кальсоны. - Оставьте нас. Приходите после того, как я уйду и тогда устраивайте сцены.

Ленин вскочил.

- Сядь, - сказала Мара. Она положила руки ему на плечи. - Успокойся... успокойся, дорогой мой, все хорошо.

- Дико! - сказал Ленин. - Какой-то пошлый анекдот, тот в подштанниках, ты... - и махнул рукой.

- Послушай... - ласково сказала Мара, отстраняясь. Но Ленин не дал ей договорить.

- Мара, - решительно сказал он - выбирай, я или он?

- Я тебя сейчас вышвырну отсюда, - сказал молодой человек.

- Все, - закричала в ярости Мара. - Убирайтесь оба! Я устала от вас.

- Мара... - решительно начал Ленин.

- Послушай, - прервала его Мара. Она дрожала от злости: - Какое ты, вообще имеешь право что-то требовать? Кто ты такой!? Я видела тебя пять раз в жизни. Ты врываешься в мою жизнь, предъявляешь на меня права. Диктуешь, как я должна себя вести, где жить, с кем спать... Да, это мой любовник, десять минут назад я занималась с ним - она кивнула на молодого человека - любовью. Я, Фанни Каплан, живу своей жизнью которая не имеет ничего общего с жизнью Владимира Ульянова, известного больше под кличкой Ленин, - Мара издевалась. - В конце концов у меня контракт и по этому контракту я должна играть роль. И по роли у меня есть друзья, знакомые, любовники наконец, и нет тебя, который приходит раз в месяц в пустую комнату и считает, что я должна его ждать. И вспомни себя, своих женщин, тех с кем ты спишь по роли. Свою жену Крупскую, любовницу Арманд! Кто там еще: Стасова, Фотиева, Коллонтай?.. - Мара неожиданно замолчала, безнадежно махнув рукой - Ну зачем?! Зачем ты пришел?!

- Хорошо, Мара! Я сейчас уйду. Ты права. Делай что хочешь. Реши так, чтобы тебе было хорошо - тихо сказал Ленин и направился к выходу, но возле двери остановился:

- Мара, - сказал он, - ...я не мог прийти раньше...

- Пойдем, милая, - сказал молодой человек, обнимая Мару за плечи и повел ее в спальню.

- Сейчас, - отозвалась та и к Ленину: - Не надо, Алекс. Опять мы начинаем выяснить отношения. Опять ты начинаешь говорить, говорить... Я устала! Иди!

- О чем вы, а? - поинтересовался молодой человек.

- Вас это не касается! - сказал Ленин и вышел.

X X X
В ночь на 13 июня 1918 года группа вооруженных рабочих во главе с Мясниковым вела троих людей по двору Мотовилихинского завода. Прошли мимо темных зданий заводских цехов.

- Открывай! - приказал Мясников, стуча в дверь котельной.

- Кто там? - спросили из-за двери.

- Мясников, черт... мать, открывай, - крикнул Мясников, невысокий молодой мужчина с глубоко посаженными глазами.

- Слышь, ну, а как князя-то свяжем что ли и в ... - шепотом говорил один из рабочих Мясникову, кивая на топку

- Да он веревки перегрызет, - громко ответил Мясников. - Дед, - обратился он к кочегару. - А, эта... жар-то подходящий?

- А что? - ответил пожилой бородатый человек, не понимая, что же происходит.

- Отпустите шофера и Джонсона, - дрожащим голосом сказал пленник.

- Ты, Михаил Александрович, помалкивай, - ответил Мясников, - с секретарем разберемся.

- Хоть ты и великий князь, а заткнись! - нервно сказал кто-то.

- Да, сначала надо пулю в лоб, а уж потом в топку, - шептал Мясникову один из рабочих.

- Нет!! - дико закричал шофер великого князя и бросился к дверям. Не успели охранники опомниться, как шофер оказался на дворе. Стреляли в спину бегущему, не целясь.

- Попал! - крикнул один из стрелявших. Шофер споткнулся и упал. Подбежавшие добили его штыками.

- В топку, - бросив взгляд на тело шофера, приказал Мясников. - А ты чего стоишь, открывай заслонку, - крикнул уже кочегару. Бородатый дрожащими руками открыл чугунную заслонку. Пламя гудело, пожирая человеческое тело. Секретарь великого князя Джонсон что-то прошептал и упал в обморок.

- В топку, чего стоите, - скомандовал Мясников.

Великий князь вдруг бросился к стене, ударился о камни со всего, маху, упал, встал и, шатаясь, пошел на Мясникова. Мясников ногой ударил его в пах, потом, уже лежащего на куче угля, бил по лицу и животу то наганом, то ногами. Окружавшие молча наблюдали. Наконец Мясников устал.

- В топку, - тяжело дыша, сказал он рабочим.

Михаил Александрович еще дышал и, когда его голова оказалась рядом с отверстием топки, очнулся и попытался вырваться, но его с размаху ударили головой о котел и уже после этого спокойно засунули в печь.

- Ну вы, жиды, и кровожадные, - отдуваясь сказал Мясникову один из рабочих.

ПУСТАЯ КОМНАТА

Комнату освещала, всего одна лампа, стоявшая в дальнем углу, красиво обставленной комнаты, отчего царил полумрак. Ленин поднял бокал с вином, посмотрел на Инессу, сидевшую напротив него, и доставил бокал на место.

- Почему ты не пьешь? - спросила Инесса.

- Ты же знаешь, я вообще не пью, и все равно каждый раз ставишь вино, - ответил Ленин.

Инесса положила руку на руку Ленина, ласково посмотрела на него. Ленин убрал свою руку, усмехнулся. Арманд резко встала и вышла. В «пустой» комнате бросилась на диван в углу и нервно закурила. Вошел Ленин, сел рядом. Инесса встала. Подошла к игральному автомату.

- Ты что? Меня не любишь? У тебя появилась новая любовница? Отвечай! - проговорила сердито.

- Да... - протянул Ленин и покачал головой.

- Что да? Что да? Я жду его, я ухаживаю за ним, а он... Ты что, импотент?

- Успокойся, - начал было Ленин.

- Успокойся! Я успокоюсь, когда ты станешь прежним.

- Ты все перепутала, это я, Алекс. Послушай... - сказал Ленин.

- Хорошо! Черт с то­бой! Ты подписывал контракт? Подписывал?

- Да...

- И я подписывала. Я должна вести свою роль? Да?

- Да... - кивнул Ленин.

- А ты должен играть? Да?

- Да, - снова кивнул Ленин и присвистнул.

- Тогда что с тобой? Почему ты не работаешь?

Ленин улыбнулся. Инесса смотрела на него.

- Хорошо, пошли, - сказал Ленин.

X X X
Рейхенфельд. Мелитопольский уезд. Здесь расположен Измайловский полк белой армии.

Вечер. Строевые занятия закончены. Все разошлись по домам на отдых. В тени сада стоит стол, на нем кипящий медно-золотой самовар. Из-за стола встает Зрищевский и, обращаясь к немцу-колонисту и его супруге, полной молодой украинке с томными глазами, улыбаясь говорит:

- Хотелось бы пофилософствовать немного, но нужно идти поверять караулы.

Широкая сельская, чистая улица.

Зрищевский легко идет по пыльной траве, звякают шпоры и в такт звону шагов он напевает:

- «Семафор мигает тусклым глазом

И бесцельно манит темный путь.

Жизнь уходит. Разве кончить разом

И под поезд головой нырнуть?...»

- Вот тебе на! Откуда же такое необычное желание и скверный срыв? - вклинивается в песню кто-то, бесцельно облокотившийся о стойку забора.

В руках молоденького (совсем мальчика), поручика затертая, покрытая черным лаком гитара.

Зрищевский смеется и, словно читая донесение, бубнит: «...Офицеры безумно скучают и целыми днями - за исключением обеда и ужина - играют в карты, но на днях должна произведенная мобилизация дать свои плоды в виде пополнения, а то действительно смешно говорить о походе на Москву... честь имею!» - и Зрищевский как мальчишка, подпрыгивая удаляется, вдоль улицы.

Почти темно. Под купой дерева стоит часовой.

- Стой, кто идет?

- Свой.

- Пропуск.

- Штык.

Зрищевский обошел уже все караулы и это последний, идти некуда; хозяева-немцы, наверно, легли уж спать, и он сам не понимая почему, вдруг со всей откровенной пылкостью заговорил с этим солдатом.

- Послушай, солдат, вот ты стоишь, один, в хате тоже один, может жена дома есть, а?

- Есть, вашескобродие - тихо сказал солдат, а Зрищевский, не слыша ответа, горячим шепотом говорил:

- Вот, твоя жена ждет тебя где-то... Где не так уж важно... В деревне, в каком-то городке или там, в той ужасной Москве, в которой царит кошмар насилия и ужаса... Там!!! А, мы здесь. Солдат!.. Боже мой, проходит время в бессмысленной войне, похожей на уголовщину, ибо имеешь врагом не честного и смелого, а подлого и низкого русского же... Чем же жить? Разве это жизнь? И я дрожу от мысли, что именно теперь, когда еще туманна картина даже ближайшего будущего можно быть искалеченным или убитым - это уж лучше, в тот момент, когда будет рукой подать до той, другой, красивой во всех смыслах жизни, из-за которой, прикрываясь само от себя громкими лозунгами, большинство борется. Какой ужас, если не дожить до момента победного торжества! Что? Молчишь!

- Да, вашескобродие, но осмелюсь... вы человек мирской, городской, а это-ть бесы колобродят...

- А, что старообрядец, что ль?

- Да, мы старой веры...

- Потому и пошел против красных?

- Против бесов-то. Да, а как же.

- А, я стало быть мирской утонченный эгоистичный зверь?..

- И да, и никак нет, вашескобродие. Бесов не бойтесь они и отойдут. У Бога все лучше, чем среди людей, тем более, когда все уж сплошь бесы.

Зрищевский усмехнулся и, ничего не ответив, быстро пошел прочь.

В ночной тишине звонко звучал шепот Зрищевского. Молитва эта казалась выспренней в уюте богатого дома немецкого колониста. В саду перелетала ночная птица; с ветки на ветку, и становилось тревожно, грустно и страшно.

Птица не кричала, но шум крыльев разрывал ночной воздух, и каждый взлет заставлял хозяйку приподнимать голову с ослепительно белой подушки и напряженно вслушиваться. Наконец хозяйка встала и, тихо ступая, на ходу накинув шелковый халат, прошла через гостиную и остановилась у приоткрытой двери.

- Господи Боже мой, о ней ничего не знаю, об отце тоже Господи, огради их, в это ужасное время и дай мне еще раз увидеть их. Пусть это бремя испытаний ляжет на меня всей тяжестью, но не тронет моих близких. Я молод, здоров, силен. Вынести могу многое, но они люди. Господи, уже с многими годами испытаний, нравственными и физическими страданиями, пожалей же их, и огради от злых людей.

Молодая хозяйка вздохнула и так же тихо вернулась в спальню. Муж не спал и его вопросительный взгляд говорил совсем не то, что было в душе, этой чужой ему по существу, женщины. Он любил ее за красоту, она жила с ним потому, что он был богат и порядочен.

- Аннушка?

- Грустно, грустно, - женщина вздохнула и тихо легла рядом с ним.

Немец смотрел в потолок, обида, которую он не мог высказать, раздражала его; все раздражало: и эти офицеры, и эти русские, все-все...

- Грустно, грустно, - повторил он.

- И скучно, - как эхо ответила жена.

Начинало светать. Со двора послышались голоса.

- Ротмистр, вставайте, выступаем, - разгорячено говорил командир извода кирасир Энгельгардт, стоя у окна, - Выступаем на Михайловку, там красные.

На улице уже толпились выбежавшие из домов офицеры. Солдаты.

Боже мой, что за село раскинулось перед наступавшими, это село тянулось на 18 верст, и куда только хватало глаз, виднелись дома, сады, огороды, ветряные мельницы, церкви. Артиллерия стояла на открытой позиции. Тявкали трехдюймовки. Разрывы ложились по опушке живой изгороди, обрамляющей все село, но какое село.

Вот она Россия, чистая, умытая, богатая и мы сейчас это будем уничтожать. Почему? Почему там красные? Зачем они? откуда они взялись? Прав солдат - бесы и есть бесы? «И повелел бесам выйти…» - думал командир роты гвардеец Зрищевский.

Белые залегли, но скоро поднялись и пошли вперед, к сияющим церквям Михайловки. Затрещали пулеметы. Со стороны села, лишь редкая пуля на излете с жалобным усталым пением умирала, падая бессильно среди белогвардейской цепи.

Рявкнули мортиры и было видно, как черные человечки беспомощно метались на опушке. Белые наступали, медленно, не желая нести потери, но все же одного ранило в ногу.

Артиллерия участила огонь, и наконец цепи поднялись во весь рост и пошли. Красные в панике оставляли село. Испуганные жители высовывались из домов, коровы и телята жалобно мычали, женщины плакали и голосили. Мельница, где был красный пулеметчик, уныло шевелила разбитым крылом.

Зрищевский с ротой шел по улице. Впереди гигант-каптенармус Бобыкин в штатском черном пальто, держа на штыке винтовки красный флажок с золотыми буквами и короной, походил больше на красноармейца, чем на солдата.

В переулке, на лошади без седла, в серой шинели, папахе с винтовкой за плечами сидел красный и растерянно озирался по сторонам. Увидев Бобыкина, он обрадовался и крикнул:

- Товарищ, где наши?

Тут из-за изгороди показались все идущие следом.

- Стой, слезай, будешь знать, какие! Мы тебе товарищи! - послышалось кругом, и полдюжины винтовок направились на него. Красного стащили с седла.

- Простите, я не виноват, простите! - бормотал бледный, дрожащий, с помутившимся от страха взглядом несчастный.

Похожий на хорошенькую девочку вольноопределяющийся Борис Мельников, с неестественным выражением лица ударил пленника. Зрищевский крикнул:

- Отставить.

Белые двинулись дальше, вдруг навстречу из двора выехал капитан Перепелицын, подскакал к пленному и изо всех сил ударил его прикладом карабина по голове. Красный упал.

- Прекратите. Это мой пленный. Прекратите, Перепелицын. Я сдам его в штаб, - дрожа от волнения проговорил Зрищевский и, склонившись, крикнул: - Встань, скотина, не то пристрелю.

- Вашескобродие, разрешите поиметь шинелку, да и все такое, уж больно мы, вашескобродие, а?..

- Ладно, разде... давай, действуйте, - Зрищевский криво усмехнулся.

Белые были в полном восторге от шинели, папахи, сапог, штанов, которые в мгновение ока стащили с красноармейца, ведь большинство не имело шинелей, родили в лаптях или рваных сапогах.

В большой избе устроили ночлег. Солдаты натаскали соломы. Все спали, лишь у окна сидели Зрищевский и Мельников.

- Спрашиваете, Борис, почему я сам не расстрелял этого человека? - говорил Зришевский. - Слабоволие? Мягкосердечие? Нет. Боря, нет. Я конечно же ненавидел его, но холодной силой рассудка, я конечно же убил бы его сразу если б он сделал попытку к бегству, но он покорно шел на смерть. Христианство? Мужество? Но он красный, безбожник... Он ничего не соображал, его помертвелое лицо, тупой взгляд... - гвардеец замолчал.

Мельников положил свою изящную белую руку ему на руку и, глядя прямо в глаза, улыбнулся.

- Да, да, я ненавидел его, - продолжал Зрищевский. - Но не страстностью чувств. Ведь его расстреляли там, за штабом. Культура пустила такие глубокие корни во мне, что рассудочность берет верх над чувством. Мне было противно самому убить человека, его мне не жаль, рассудок холодно сказал мне: пусть его убьют другие, ты избежишь угрызений совести. Я поступил как фарисей? Убив человека, я говорю, я тут ни при чем, это сделали другие, там перед сельским управлением место казни, а я ни при чем. Приятный самообман, да? Мельников, этот бич нашего поколения - анализ мне доказал, что убийца настоящий ни кто другой, как я!

- Господин ротмистр, вы так красивы, совсем напрашивается сравнение с портретом Дориана Грея, - восхищенный взгляд Мельникова смутил Зрищевского, и он, деланно зевнув, сказал:

- Да? Хм, но, любезный, спать, спать.

Офицеры расположились рядом на соломе.

- Боже, он смотрел на меня влюбленными глазами, он похож на одну из моих первых любовниц, голос у него какой-то нежный, картавит, очень певучий, ему 17 лет, восхитительный разрез глаз, кудрявые волосы, как у ангелочка, все как у Леночки, тогда, так давно. О, Боже, в этой полутьме он еще более похож на женщину. Я извращен до крайности. Господи, прости меня, я не могу сдерживать себя. Это из-за крови, сегодня эти избитые в кровь пленные, во мне живет животная жестокость и потому, сейчас я хочу близости с другим существом, но он мальчик!.. Теперь мне понятно почему солдаты насилуют после боя, после крови, это зов к жизни, но так животно?

Зрищевский закрыл глаза. Через некоторое время мальчик, спящий рядом, приподнялся на локте, долго посмотрел на командира, улыбнулся и склонив голову, стал целовать глаза спящего...

Борис ошибся, Зрищевский не спал

- Что это? Он целует меня, тихо-тихо, какие нежные прикосновения, ах, ты развращенный мальчишка. Господи, дай мне силы сдержаться, это блаженство, Ольга, где ты, целуй меня, это и есть счастье, но нет, я не могу, мне стыдно, как я буду смотреть ему в глаза, утром, если сейчас... - лихорадочные мысли вихрем неслись в мозгу ротмистра.

Утром Зрищевский старался держать официальный тон с Мельниковым, но чувствовал себя совершенно разбитым.

Для того, чтобы не тратить даром патроны, пленных ставили вряд по четыре. Стреляли в первого, но пуля прошивала людей насквозь. Правда расстреливающему приходилось целиться, как в мишень.

Белые оставляли село - оперативная обстановка изменилась. Залитые кровью лица расстрелянных позеленели от холода и казались восковыми манекенами из паноптикума.

ПУСТАЯ КОМНАТА

Ленин сидел перед телевизором, уставясь в экран, и щелкал переключателем каналов. Мелькали искаженные лица матросов, какой-то городок с пыльными улицами, по которым скакали казаки, что-то говорил, расхаживая по кабинету Савинков, выступал на митинге перед красноармейцами Троцкий.

- Владимир Ильич, вот вы где... - сказала Коллонтай, входя в комнату и направляясь к нему. - Хотела услышать ваше мнение. Познакомьтесь, - и она подтолкнула к Ленину маленького человека с умными блестящими глазами.

- Залкинд, - представился человек, наклоняясь и протягивая ладошку.

Ленин равнодушно пожал протянутую руку:

- Слушаю Вас, - сказал он, продолжая коситься на экран телевизора.

- Думаю, это любопытно, - вмешалась Коллонтай. - Некоторые положения кажутся спорными, но обсудить в молодежных кружках это необходимо. Мажет даже опубликовать.

- Это концепция, - заторопился человек, перебивая Коллонтай, - Э-э, - он пошевелил пальцами, подбирая слова, - это как бы основа новой этики, этики пролетариата.

- Да, да, - сказал Ленин, переключая канал, - я слушаю.

- Постараюсь не занимать ваше время и изложить все конспективно, - заторопился человек.

Ленин кивнул.

На экране телевизора Николай II, помогая жене подняться по ступенькам вагона, обернулся, тихо спросил у одного из охранников:

- Куда мы едем?

- На месте узнаешь, ваше величество, - явно издеваясь, отозвался тот. - Давай.

- Любое правило эксплуататорской этики мы должны заменить практическим соображением, направленным на защиту классовых интересов пролетариата. Например, заповедь Библии «Не укради» хорошо была заменена вашей этической формулой, товарищ Ленин: «Грабь награбленное», которая является русским видоизменением формулы Маркса: «Экспроприация экспроприаторов». Экспроприация нравственна, если она идет на пользу всем трудящимся. Такое «укради» нравственно, т.к. оно содействует благу пролетарского коллектива...

Ленин поморщился.

- Это понятно, - нетерпеливо вмешалась Коллонтай, - давайте перейдем к половым заповедям.

- Каким? - спросил Ленин.

- Половым, - объяснил человек. - Я к этому и подхожу.

Несколько человек, находившихся в комнате, подошли поближе.

Ленин снова щелкнул переключателем. На экране Дельмас, стоявшая под дождем на улице, смотрела на окна квартиры Блока.

- Уходи, уходи, - махнул ей рукой поэт, стоящий у окна. - О, господи, уходи же.

Он обернулся. Люба, его жена, стояла рядом и криво улыбалась.

- Половая жизнь как неотъемлемая часть боевого арсенала пролетариата - вот единственная возможная сейчас точка зрения рабочего класса на половой вопрос. Я думаю, не стоит останавливаться на таких основополагающих половых заповедях рабочего класса, как необходимость полового воздержания до брака, недопустимость частой смены полового объекта.

Ленин кивнул:

- Не стоит, - и переключил канал. На расстоянии нескольких десятков метров друг от друга стояли две цепи солдат: белые и красные.

- Офицеря, - кричали красные, - подходи, всех передушим.

- Что, краснодранцы, - отвечали белые, - сейчас мы вам покажем советы собачьих и рачьих депутатов.

- К половому акту должно не просто тянуть, преддверием к нему должно быть обострившееся чувство всесторонней близости и глубокой идейной моральной спайки, - продолжал человек. - Социальное, классовое впереди животного, а не наоборот. Кроме того, имеются все научные основания утверждать, что действительно глубокая любовь характеризуется нечастыми половыми актами.

- Вот как?.. - сказал Ленин, отрываясь от экрана.

- Сомнительное утверждение, - поддержала Коллонтай.

- Нет, нет, - заторопился человек, - ...впрочем, об этом можно поспорить... Я продолжаю.

Ленин снова щелкнул переключателем: У Горького шел обыск. Кого-то тащили по коридору. Бледный от сдерживаемого гнева писатель стоял у стола и говорил комиссару: «Ничем другим, как личной неприязнью товарища Зиновьева, я не могу объяснить этот произвол, эту хамскую дикость, чинимую в моем доме. Завтра же я выезжаю в Москву к товарищу Ленину». Комиссар улыбался.

Ленин раздраженно выключил телевизор и повернулся всем телом к человеку. Тот говорил:

- Половая любовная жизнь, построенная на идейной близости, не допускает ревности. Ревность имеет в себе несколько гнилых черт. Но хуже всего то, что в ревности основным ее содержанием является элемент грубого собственничества. «Никому не хочу ее уступать», что уже совершенно недопустимо с пролетарски-классовой точки зрения. Кроме того, если мой половой партнер заменил меня другим партнером, в классовом смысле более ценным, каким же антиклассовым, позорным становится мой ревнивый протест. Трудно самому судить, кто лучше: я или заменивший меня? Апеллируй тогда к классово близким товарищам и стойко примирись, если оценка не в твою пользу.

- Вы не могли бы говорить по-человечески? - попросил Ленин.

- Простите?.. - не понял человек.

- Ничего, продолжайте.

- Половая жизнь перестала быть частным делом отдельного человека. Класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешаться в половую жизнь своих сочленов.

- Простите, кого? - переспросил Ленин.

- Сочленов, - сказал человек и продолжал, явно ободренный вниманием. - Чутким товарищеским советом, организуя классовое мнение в соответствующую сторону, в случаях слишком грубых, вмешиваясь даже и судом и т.д. и т.п., класс может дать основные толчки по линии полового подбора, по линии экономии половой энергии, облагораживания сексуальности. - Человек замолчал, переводя дух.

- Это все? - терпеливо спросил Ленин, поднимаясь.

- Да, - человек улыбнулся. - Почти все. Конспективно, конечно, в общих чертах, конечно, я ставил вопрос о первоначальном его виде, пытаюсь фиксировать первые вехи. Бытие, как известно, определяет сознание. Половое должно всецело подчиниться регулирующему влиянию класса. Соответствующая этому обстановка уже формируется.

- Ну что же - сказал Владимир Ильич, нехорошо улыбаясь. - Это очень, очень интересно, - и с удовольствием ударил маленького человека в ухо. Тот упал.

- Вон! - прокричал Владимир Ильич в ярости, безуспешно пытаясь вырваться из цепких рук товарищей, повисших на нем.

- Владимир Ильич, Владимир Ильич, товарищ Ленин, - бессмысленно повторяла напуганная Коллонтай.

X X X
Глубокой ночью, в лесу, у открытой ямы шахты стояла группа красноармейцев, наставив винтовки на арестованных. Главный держал перед глазами листок со списком приговоренных, освещая его фонариком.

- Бывший великий князь Сергей Михайлович здесь?

Никто не отозвался.

- Здесь, я спрашиваю? - раздраженно переспросил главный.

- Здесь, - послышался тихий голос.

- Отвечать надо, - грубо бросил главный и продолжал: - Бывший великий князь Константин Константинович младший!

- Здесь...

Странно было слышать, как о живых людях, которые стояли под наведенными винтовками, говорилось «бывшие».

- Бывший великий князь Игорь Константинович? - продолжал, поблескивая очками, главный.

- Здесь...

- Бывший великий князь Павел Александрович?

- Здесь...

- Бывший великий князь Владимир Палей?

- Князь, - выделил Палей. - Просто князь.

- Бывший князь, - оборвал читавший, - бывшая великая княгиня, монахиня Елизавета Федоровна?

- Здесь, - ответил женский голос.

- Бывший управляющий делами бывшего великого князя Сергея Михайловича Ремезов?..

- Здесь, - четко и зло ответил Ремизов.

- Крестовая сестра монахини Варвара Яковлева?

- Здесь...

Последовала небольшая пауза:

- Приступайте! - отдал приказ главный и, сложив бумагу, выключил фонарик. Красноармейцы бросились на людей. Били прикладами, били ногами, по лицу, по груди, подталкивали, волокли к стволу шахты и сбрасывали вниз. В темноте слышались крики, ругань, стоны. Через несколько минут все было кончено, и красноармейцы, швырнув напоследок вниз несколько гранат, построились и направились к шоссе, где их уже ожидал автомобиль.

X X X
- Надя. Дай наперсток, - попросил Ленин.

Крупская молча подала мирный наперсток. Ленин пришивал пуговицу на пиджаке. Укололся. Поморщился.

- Володя...

- Да, Надя. Всё. Готово, - сказал Ленин.

- Володя, нам надо поговорить, - тихо сказала Крупская,

- Я слушаю тебя.

Не ответив, Крупская вышла в «пустую» комнату.

ПУСТАЯ КОМНАТА

Ленин прошел следом. Недоуменно посмотрел на сосредоточенно закуривающую женщину. Глубоко затянувшись, Крупская сказала:

- Где ты сейчас был?

- Как где? - улыбнулся Ленин.

- Откуда ты пришел? - озабоченно спросила Крупская.

- Что с тобой? - участливо поинтересовался Ленин.

- Что с тобой! - воскликнула Надежда Константиновна. - Ты себя совсем не жалеешь. Так тратить себя - это безрассудно. Подумай о своем здоровье.

- Перестань говорить глупости, - разозлился он.

- Но надо же иметь какие-то представления и о приличии. Я смирилась с Инессой, но тут появилась еще эта... - обиженно сказала Крупская.

- Успокойся. Это я - Алекс, - сказал он, глядя прямо в глаза Крупской.

- Да, конечно. Не волнуйся, - тихо ответила та.

- Вот и хорошо, - с облегчением сказал Алекс.

Крупская встала и пошла к двери.

- Володя, ты болен. Тебе надо отдохнуть, - сказала она со слезами в голосе и вышла.

- Я - Алекс, - сам себе оказал Ленин. - Я - не он. Он там, а я здесь.

Он подошел к телевизору и несколько раз переключил каналы: Фанни была в своей квартире и о чем-то оживленно говорила мужчинам, сидевшим за столом, все были очень сосредоточенны. Снова зашла Крупская.

- Володя, к тебе пришел Дзержинский.

- Да, сейчас приду, - ответил Ленин.

В «пустой» комнате резко, неприятно зазвонил телефон. Ленин, передернув плечами, остался на месте, но звонки повторялись и повторялись с раздражающей настойчивостью, пришлось подойти и снять трубку.

- Але, - сказал знакомый голос, - ну, наконец-то. Мне Алекса.

- Да, - сказал Ленин, - это я. Рад тебя слышать. Что-то случилось?

- Почему ты думаешь, что что-то должно было случиться?

- Не злись, - сказал Ленин. - Мне кажется, ты нервничаешь...

- Да, я нервничаю.

- Что произошло?

- Ничего не произошло... - Николай II запнулся, помолчал, потом сбивчиво, торопливо заговорил:

- Алекс, я не могу тебе объяснить, но мне очень неуютно. Я не знаю, как сказать, но что-то вдруг изменилось... в воздухе, что-то должно произойти. Понимаешь?

- Нет.

- О Господи, - сказал Николай II, - это нельзя рассказать словами. Я чувствую, что меня не любят, даже ненавидят. Это очень тяжело чувствовать, что все вокруг тебя ненавидят.

- Кто все?

- Да не знаю я... Все эти товарищи, которые меня охраняют.

- Они и должны тебя ненавидеть. Ты царь - они рабочие. - Ленин нетерпеливо посмотрел на дверь.

- Нет же, Алекс... Мне кажется, что они меня по-настоящему ненавидят. Алекс... ты меня не понимаешь?!

Ленин молчал.

- Почему ты молчишь? - обеспокоенно спросил Николай II.

Ленин не отозвался.

- Алекс, почему ты молчишь? - почти закричал в трубку Николай II.

- Я тебя понимаю, Филипп, - наконец сказал Ленин. - Думаю, ничего страшного. Просто все безумно устали.

- Алекс, даже в «пустых» комнатах я чувствую их злобные взгляды, даже когда они мне улыбаются.

- Успокойся, Филипп, ты стал мнительным. Потерпи. Скоро ты выйдешь отсюда. Постарайся их не раздражать.

- Алекс...

- Филипп, я не могу больше говорить. Меня ждут.

- Алекс, послушай...

- Я тебе позвоню.

- Да, Алекс, извини. Я кажется действительно паникую.

- Счастливо, Филипп... Все будет в порядке... - Ленин торопливо положил трубку и вышел.

X X X
Ранним утром на передовой были накрыты для всего командного состава стола. Сервировано было с толком.

- Ваше превосходительство, а теперь-с, разрешите... - лопотал старый официант, вздрагивая при каждом взрыве снарядов, - разрешите удалиться...

Уже второй час шел ожесточенный бой. Свистели пули.

- Нет, каналья, - сказал смеясь подвыпивший генерал, - ты, уж обслужи, как надо.

- Господа, прошу к столу! - и генерал сделал приглашающий жест рукой. Офицеры расселись. Официанты разливали шампанское.

- Принесите же, салфетки, черт, - крикнул генерал. Неподалеку рванул снаряд. Официант охнул с выражением недоумения схватился за плечо.

Подскакал вестовой офицер.

- Главнокомандующий требует прекратить это, - он кивнул на столы, - и немедленно идти в атаку.

Генерал попил бокал. Огляделся. Официантов не было. Налил себе сам.

- Так, что передать, ваше превосходительство? - спросил вестовой.

- Передай, что мы еще завтракаем, а после все исполним в срок! - генерал поднял бокал.

Рядом разорвался снаряд. Один из столов перевернуло взрывной волной.

- Садитесь за наш, господа, - пригласил генерал.

- В тылу красные! - закричали бегущие солдаты.

- И в тылу они, - засмеялся кто-то.

Поручик Зрищевский, стреляя, рвал какие-то бумаги. Рядом с ним сражался гигант-каптенармус Бобыкин. В черном пальто, на штыке винтовки - флажок... Красные окружали. Почти вся рота была перебита. Вот и Бобыкин, схватившись за окровавленное лицо, медленно опустился на землю. Зрищевский расстрелял все патроны и упал на колени; он что-то бормотал, что именно, красноармеец не разобрал, может, молил о пощаде; с размаха всаженный штык, опрокинул Зрищевского навзничь... Из кармана кителя Зрищевского, комиссар достал небольшую тетрадь в клеенчатом переплете, и с трудом разбирая почерк прочитал:

- 7 часов утра. Идет бой. Рота погибла. Времени нет писать. Где она?

Красноармейский поток захлестывал селение. Солдаты врывались во дворы. Толпа ввалилась в самый богатый поповский дом. Били зеркала, ломали мебель, вышвыривали иконы, рвали все, что рвется.

Подошел комиссар, жена священника в окружении четверых ребятишек, голосила. Красноармейцы за бороду стащили священника с крыльца и тут же убили. Комиссар задрал голову, упали первые тяжелые капли. Громыхнул гром.

- Все, товарищ комиссар! Всех порешили! - доложил запыхавшийся красноармеец.

Дождь шел все сильнее. Комиссар выматерился и забежал в дом Весь пол был разукрашен свежими человеческими экскрементами, лужами мочи среди осколков зеркал, разбитой посуды, поломанной мебели. Невольно задерживая дыхание, комиссар прошел в спальню. Прямо на кровати, солдат сделал все и, тараща на вошедшего глаза, застегивал штаны.

- Сволочь! Сука! - крикнул комиссар. За окном хлестал уж совсем бешеный ливень. Деваться было некуда. В дом набились красноармейцы, стараясь не дышать, не наступать на кучки, ждали когда закончится дождь. А комиссар никак не мог успокоиться и, невероятно матерясь, обещал, как только кончится дождь разобраться со всеми сукиными детьми.

ПУСТАЯ КОМНАТА

- Вы еще здесь? - удивленно спросил Ленин, войдя в «пустую» комнату и заметив Керенского, одиноко сидящего в углу на диване.

- А где же мне еще быть... Я по роли в Питере до мая. Это одна из моих конспиративных квартир - с вызовом отозвался тот.

- Ну ладно, ладно... Вы не могли бы вызвать Фанни? - попросил Ленин.

- Какую Фанни?

- Какую-какую... - раздраженно сказал Ленин - Фанни Каплан.

- Она здесь? Зачем? - Керенский был удивлен.

- Черт его знает зачем и почему она бывает в таких притонах...

- Я бы попросил вас, гражданин Ульянов, выбирать выражения, - надменно сказал Керенский.

Ленин усмехнулся. Встал, нетерпеливо прошелся, затем спросил:

- Что вы на меня коситесь? Вы что, меня боитесь?

- Чего мне вас бояться?

- Ну... что я, например, выдам вас ЧК.

- Я, надеюсь, вы порядочный человек... - побледнев, сказал Керенский.

- Да, я порядочный человек. А вообще не вам, господин Керенский, судить об этом.

- Вот как!.. - возбужденно вскричал Керенский, вскочил и стал в волнении расхаживать по комнате

- Я давно мечтал о встрече с вами, чтобы сказать... то что вы сделали в октябре - это бандитизм...

- Довольно, - раздраженно оборвал Ленин - Я не намерен вступать в дискуссию. Вы можете позвать Фанни?

Керенский замолчал, секунду раздумывал, потом серьезно сказал:

- Ну что же, я исполню вашу просьбу, - и вышел.

- Здравствуй, - ровно сказала Мара, входя в комнату и садясь рядом. - Как ты?

- Все хорошо... - сказал Ленин

- Что же ты молчишь?

- Просто не знаю, с чего начать? - неуверенно сказал он.

- Я наблюдала за тобой - тихо заговорила Мара - Теперь я знаю как ты живешь...

Она замолчала.

- Недавно ко мне приходил брат - как бы через силу начал Ленин - Я не помог ему, я не слышал, не чувствовал его. Я виноват в том, что он страдает... Нет, не то, - с досадой он дернул головой - Меня окружают глупцы, эгоисты, позеры, негодяи, убийцы, грабители, насильники.

- Перестань - попросила Мара.

- Пойми меня, я не вижу ничего кроме этого... И здесь. Твои сборища, люди, которые собираются возле тебя раздражают меня. Это мои враги и ты их любишь... Зачем!.. В ту последнюю нашу встречу...

- Молчи. Не надо вспоминать, - перебила Мара. - Это было давно. И все было глупо, не достойно нас. Я совершенно одинока здесь, только с тобой я чувствую себя настоящей, не поддельной. Вот почему я тебя ждала

- Я не хотел к тебе идти... Нет-нет, я хотел тебя видеть... Я тоже наблюдал за тобой, искал тебя на экране. У тебя веселая жизнь. Мне было обидно, что я не с тобой… Черт! Мара, неужели ты не понимаешь, что я ревную тебя к другим мужчинам?..

- Боже мой... Ревнуешь к чему?! К призракам?!

- Уж очень они материальны.

- О чем мы говорим? - устало сказала Мара - Мы так долго не виделись...

- Мне тяжело и неприятно видеть тебя среди этих...

- Но что же делать. Это же роль! Роль! - она начала злиться.

- Мне непонятно где ты, а где роль. Великая актриса, как и все женщины - глухо сказал Ленин.

- Перестань! Слышишь, перестань мучить меня. Я не хочу говорить об этом. Я устаю там, - она махнула рукой в сторону входа - я устаю с тобой. Почему ты видишь только плохое вокруг меня. Ты не любишь меня! Ты изливаешь на меня свои страхи. Для тебя я лишь тень для отдыха... - она осеклась.

В комнату вошел плотный человек в косоворотке, подошел к дивану и спокойно сел в углу.

- Послушайте, я вас вижу не первый раз. Вы кто такой? - раздраженно опросил Ленин.

- Дело в том, Владимир Ильич, - нерешительно начал человек, косясь на Мару. Та нервно встала и прошла в умывальник.

- Я, - шепотом сказал человек, - охраняю вас.

- Что за чушь!? Совсем с ума посходили. Кто вас надоумил? Да еще здесь? - рассердился Ленин.

- Это постановление ЦК, Владимир Ильич. Вы рискуете собой. Партия не может допустить, чтобы с вами что-то случилось…

Ленин несколько секунд зло изучал человека, потом через силу улыбнулся.

- Идите, любезный. Идите и подождите меня где-нибудь. Я вам приказываю, - он взял человека за локоть и повел к выходу.

- Я буду рядом, Владимир Ильич. Если что...

- Да, конечно, - нетерпеливо согласился Ленин, выпроваживая телохранителя.

- Ты бесподобен. Ты неподражаем. Почему ты просто не вышвырнул эту ищейку!? - едко сказала Мара, возвратясь в комнату.

- Пойми... - начал Ленин.

- Это бред! Бред! Уходи! Я не хочу жить в бреду. Там и здесь - все одно бред

Ленин быстро подошел к ней, обнял. Мара попыталась вырваться.

- Пусти меня, пусти.

- Нет, послушай меня, - горячо заговорил Ленин - Нам нужно уехать отсюда хотя бы на несколько дней. Побыть вдвоем, чтобы никого не было рядом. Я тебя люблю, как никто никогда никого не любил. Я хочу, чтобы ты была только со мной. Мы должны уехать...

- Они нас не отпустят - сказала безнадежно Мара.

- Не волнуйся. Я все устрою. Позвоню им сегодня же. В конце концов мы требуем законный отпуск - прошло полгода. Мы уедем на несколько дней и отдохнем. Вдвоем.

- Да! - сказала Мара - Придумай что-нибудь, пожалуйста!

- Успокойся. Я все сделаю. Мне они но посмеют отказать. Я все могу - уверенно сказал Ленин - Мы просто заигрались.

Ленин вспомнил, как разнесся по церкви голос священника:

- Венчается раб Божий Владимир рабе Божией Надежде... И хор запел нежно и непонятно, и он протянул руку, и священник надел кольцо на его руку и снял, и Надя протянула свою руку и священник сделал то же самое, потом взял второе кольцо и всё повторил в точности... и Ленин слышал, как за спиной шептались бабы и видел, как улыбался, глядя на них, кузнец, высокий красивый мужик, и радостная, довольная теща, ради которой он и согласился на это венчание, стояла сзади. И хор пел «Исайя ликуй», и священник провел вокруг аналоя и, улыбаясь, сказал - Живите долго и в христианском благочестии.

И Ленин посмотрел на сияющую от счастья Надю, которая держала свечу, и рука ее чуть подрагивала. И Царские врата алтаря были открыты и оттуда из глубины, сквозь семь светильников, строго глядел идущий к нему Господь, подняв руку для Благословения.

X X X
У большого белого дома автомобиль остановился.

- Подожди меня, я скоро вернусь, - попросила Mapa.

- Может, мне пойти с тобой? - предложил Петровски.

- Нет, нет. Подожди меня в машине.

Алекс смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью. Посидев неподвижно несколько минут, Алекс вышел из машины, остановился рядом и стал осматривать дом. Какой-то человек стоял у открытого окна на втором этаже и смотрел в его сторону. Алекс отвернулся и стал бесцельно прохаживаться вдоль невысокой ограды. Человек отошел от окна, спустился вниз и теперь неторопливо направлялся в его сторону по садовой дорожке. Подойдя ближе, он остановился у ограды и стал откровенно разглядывать Петровски. Мары не было.

- Хорошо, - вдруг сказал человек, продолжая его разглядывать.

- Что хорошо? - не понял Алекс.

- Так вот вы какой... - сказал человек, не отвечая на вопрос.

Алекс неопределенно пожал плечами. Человек тоже молчал, потом задумчиво спросил:

- Что она в вас нашла?..

- Послушайте... - начал Алекс, но человек перебил:

- Ну и что вы будете делать?

- Послушайте, что вы хотите? - Петровски начал нервничать.

- Вам не страшно?

- Что не страшно?

- Что она в вас будет стрелять?

Алекс промолчал.

- Вы читали Макиавелли? - снова спросил человек и, не ожидая ответа, сказал:

- Знаю, что читали, но помните, что макиавеллевские средства не всегда приводит к положительным конечным результатам.

Из дома с небольшой сумкой в руке вышла Мара.

- Поехали, - сказала она Петровски.

- Ты уже уезжаешь,

- Юдифь? - спросил человек.

- Да, папа, - сухо бросила Мара, садясь в машину и захлопывая дверцу.

- Благословляю тебя на подвиг, - сказал человек вслед отъезжающей машине.

- Почему он назвал тебя Юдифью? - спросил Алекс, когда белый дом остался сзади. - Твой отец... странный.

- Не обращай внимания... - Мара помолчала. - Просто он тебя не любит.

- Меня?! - удивился Алекс

- Да... то есть нет, - Мара смешалась. - Не любит Ленина... Я тебя прошу - не обращай внимания. Он... не совсем здоров, - она отвернулась и стала смотреть в окно.

Они сняли дом на берегу моря. За окнами шумел прибой. Он бродил по просторным светлым комнатам, заглядывал во все углы.

- Ты что-то ищешь? - спросила Мара

- Ищу, - смеясь откликнулся Алекс.

- Хочешь, я что-нибудь приготовлю?

- Не надо, сядь рядом со мной, - попросил он.

- Сейчас, - ответила она и вышла. - Мне надо все же что-то приготовить.

- Иди сюда сейчас же, - грозно-шутливо позвал Алекс.

- Ну вот, вот я здесь. Я села рядом.

Он обнял ее за плечи. За окном ветер шумел в деревья. Солнце скрылось.

- Ну вот, мы и одни, - сказал он, проводя рукой по ее лицу. - О чем ты думаешь?

- Вспоминаю какой бравый вид был у тебя, когда ты пришел ко мне в офицерской форме. Я еле удержалась, чтобы не расхохотаться. Кстати, тебе идет мундир.

- Нет уж, уволь, - рассмеялся он, - царский мундир, запятнанный кровью рабочих...

Он почувствовал, как Мара подобралась.

- Что? - спросил он.

- Нет... Вспомнила анекдот. У большевика спрашивают: Зачем вы зверски, садистски убили человека? - А зачем он сопротивлялся? - Мара усмехнулась. - В этом вся суть большевистской власти.

- Давай о чем-нибудь другом, - попросил он.

- Давай, - согласилась она, - ты не против, если мы сегодня не будем спать в доме? Я не могу спать в комнатах. Мне почему-то кажется, что мы никуда не уезжали.

- Конечно.

Мара встала и вышла из комнаты на воздух. Была теплая ночь. Алекс вышел следом. Комната из сада выглядела пустой коробкой, в углу которой стоял телевизор и рядом с ним широкое кресло, на котором они только что сидели.

- Мара, где ты? - позвал он.

Никто не отозвался.

Он немного побродил по дорожкам и вернулся в дом. Мара стояла у телевизора, глядя на экран.

- Пойдем, - сказала она, - я постелила в саду.

Накрапывал мелкий дождик, но они не уходили в дом, надежно защищенные огромной кроной сосны.

- Почему у тебя нет детей? - спросила Мара сонным голосом.

- Это долго рассказывать, - отозвался он не сразу. - Ссылка, эмиграция... Мы не могли позволить себе такую роскошь. Революция отнимала все силы, все время... Вечные переезды, Надина «базедка»... - Алекс осекся, заметив ее удивленный взгляд.

- О чем ты? - спросил, она.

- Знаешь... - он помолчал, - я очень хотел бы имел детей. Я был бы любящим отцом. Им было бы хорошо со мной. Я хочу, чтобы ты родил; мне...

- Поедем куда-нибудь завтра. Мне не по себе. Я хочу туда, где много людей, - тихо сказала Мара. - Извини... Я люблю тебя... Мы просто поедем поужинать.

- Ой да, мама-мама, как меня любила. Ой да, мама-мама как меня корила, - хорошо поставленным голосом пел под гитару худой высокий цыган.

Алекс выпил рюмку, закусил икрой.

- Вкусно? - иронично спросила Мара - Ты очень аппетитно пьешь водку.

- Тебе не кажется, что мы зря сюда пришли? - спросил Алекс. - Впрочем, если тебе здесь нравится...

- Не куксись, - попросила она. - Давай веселиться.

- Давай, - он улыбнулся, кивнул официанту, тот исчез, но через секунду появился с бокалом шампанского, который поднес певцу. Цыган выпил, взглянул на Алекса, тот улыбнулся, и певец грохнул бокал с пол.

- Вождь мирового пролетариата гуляет с купеческим размахом, - Мара засмеялась и захлопала в ладоши.

- В этом русском ресторане я раньше часто бывал - сказал Алекс, - особенно, когда готовился к роли...

- Он тот, который убивает моих друзей, - тихо сказала она. - Не злись. Я уехала потому, что мне неприятно было там находиться. Ты так смотрел на этих людей... как будто это твои личные враги.

Он усмехнулся:

- Мир по-прежнему несовершенен. Ничего не изменилось!

- Я безумно устала, - сказала Мара. - Я была у отца, а сейчас мне хочется искупаться.

Он недоверчиво смотрел на нее.

Она сняла платье, бросила его на песок.

- Ну что ты? - она улыбнулась - Я была у отца, глупый, и выпила шампанского за нас с тобой.

X X X
Фанни стояла у броневика. Взревел мотор. Из кабины с ка­нистрой в руке вылез Мальков. Обошел броневик, стал напротив Фанни, канистру поставил рядом. Достал револьвер. Она закрыла глаза, выстрела не было. Фанни снова открыла глаза и увидела чер­ную дырку ствола, направленную ей в лицо. Она подняла руки, как бы закрываясь от пули. Мальков выстрелил. Фанни закричала. Мальков выстрелил еще раз, и женщина упала, нелепо подогнув ноги. Броневик мерно дрожал, звук мотора накрыл и крик Фани, и выстрелы. Маль­ков, держа в руке револьвер, подошел ближе, склонился над Фанни, помедлил и выстрелил еще два раза, для верности. Тело дернулось. Почувствовав спиной чей-то взгляд, Мальков медленно разогнулся и увидел поэта Демьяна Бедного, стоявшего за деревом. Так же медленно Мальков поманил его пальцем. Бедный нерешительно подошел и остановился у ног толпы, не зная, что надо делать.

- Бери, - кивнул на ноги Фанни Мальков, левой рукой подхватил канистру, а правой левую руку Фанни. Демьян Бедный взял труп за ноги и, пятясь, потащил его за собой. Мальков, согнувшись под тяжестью канистры, помогал, подтягивая труп вверх за руку. Голова Фанни подскакивала на брусчатой дорожке. Волосы слиплись от за­пекшейся крови.

В небе светил молодой месяц. Вдалеке слышался шум работающе­го броневика. В углу Александровского сада, недалеко от Кремлевской стены, Мальков и Демьян Бедный засунули труп в железную бочку.

- Вылей! - приказал Мальков и, тяжело дыша, стал нашаривать в кармане спички. Демьян Бедный облил труп бензином и, не зная, что делать с канистрой, вопросительно посмотрел на Малькова. Тот чиркнул спичкой. С гудением из бочки вылетел высокий язык пламени. Мальков и Бедный отскочили, но не ушли, стояли рядом, пока труп не сгорел.

X X X
Ранним ясным осенним утром от Страстного монастыря вниз по Тверскому бульвару, мимо памятника Пушкину, под барабанный бой, мерно чеканя шаг, шел большой отряд чекистов.

Блестели металлом черные английские куртки, специально купленные императором в 1915 году для самокатчиков.

Впереди вышагивал латыш Скрейверис, обеими руками он сжимал древко красного знамени. Полотнище хлопало на ветру, раскрывая черные буквы: «КРАСНЫЙ ТЕРРОР». Барабанщики не щадили барабанов.

- Левая сторона улицы, - приказал командир. И левая часть отряда бросилась к домам. Затрещали под ударами прикла­дов двери в подъездах.

- Правая сторона, - еще раз приказал командир.

Послышались крики, звон бьющихся стекол. Брали заложников из богатых районов города: барышень, адвокатов, старушек, врачей, генералов в отставке.

X X X
Звонко коньки режут лед. Какой воздух! Еще поворот, теперь спиной, теперь прыжок и быстро-быстро короткими шагами, аж воз­дух свистит в ушах. Ловко катается Владимир Ульянов, со вкусом... Плотно сбитая фигура, черная шапка с опущенными ушами... И разно­сится в тишине сибирской глуши: вжик, вжик, вжик...

И долго еще два мужика из села Шушенское следили, как молодой, здоровый ссыльный выписывал крендель­ки, виньетки по льду реки. Наконец, махнули рукой и пошли, бормо­ча и покачивая головой:

- Хм, уж, ежели, так рыбку половил, а так... - дальше бы­ло не разобрать, а вслед неслось: вжик, вжик, вжик...

И маленькая черная фигурка долго еще бегала, бегала взад- вперед, то спиной, то лицом вперед и неслось над огромной рекой: вжик, вжик, вжик...

X X X
Алекс очнулся. Он лежал в просторной светлой комнате. Окна были распахнуты. Алекс попробовал пошевелить рукой. Рука слуша­лась. Она болела, но не так сильно, как он ожидал. Томас, сидевший рядом на стуле засмеялся.

- Врачи хорошо поработали, Алекс, - сказал он. - Через два дня ты будешь полностью здоров.

Выглядел Томас неважно: мешки под глазами, серый цвет ли­ца, но, несмотря на это, бодро, даже преувеличенно бодро улыбался.

- Я здоров, - сказал Алекс. Голова была пустой и тяжелой.

- Ну, ну, Алекс, не торопись. Врачи готовят, что тебе луч­ше пока оставаться в постели.

- Я здоров, - повторил Петровски, безучастно глядя в пото­лок. - Где я?

- Ты в прекрасном, тихом месте, куда не доберутся журналисты.

- Где моя одежда?

- Твоя одежда... Послушай...

- Где моя одежда? - повторил Алекс.

- Прекрати, - серьезно сказал Томас. - Ты ведешь себя как ребенок... Хорошо, если ты дашь мне слово, что не будешь делать глупости...

- Я не буду делать глупости...

- О, боже мой, Алекс, что ты дергаешься... Твоя одежда здесь, в шкафу... Но ты дал мне слово! Ты дал мне слово?

- Да, я дал тебе слово, - Алекс помолчал, потом спросил. - Пули отравлены?

- О нет, что за чушь! Я же сказал тебе: все в порядке. - Томас заметно нервничал.

- Она уже вышла из «резервации»?

- Нет... Да... Алекс, тебе сейчас нельзя волноваться. Все завтра.

- Она что, арестована?

- Нет, Алекс, нет... Что ты... какой арест?! Это был несчастный случай, просто несчастный случай. Давай перенесём наш разговор.

- Мне надо с ней поговорить.

- Хорошо, - согласился Томас. - Завтра... Завтра мы обо всем поговорим. Будет все руководство телесериала. А сейчас отдыхай. Алекс, чем скорее ты поправишься, тем будет лучше для всех. Мы договорились?

- Да, мы договорились...

- Ну, вот и отлично, - Томас встал - Я пошел... Может тебе что-то нужно?..

- Нет.

- Ну ладно, тогда до завтра. Пока.

- Пока - Петровски по-прежнему лежал, безучастно уставившись в потолок.

Проснулся он под вечер. В комнате никого не было. Прислу­шался. Ни звука, только одинокий удар колокола поплыл за окна­ми. Он осторожно сел на кровати, стараясь не делать резких дви­жений, потом подошел к окну.

Вошла медсестра.

- Вы зря встали, - сказала приветливо.

Он промолчал.

Когда женщина вышла, он подошел к шкафу и быстро, изредка морщась от боли, оделся. Подошел к двери. Выглянул в коридор. Там было пусто. Он секунду помедлил и решительно вышел.

Такси подъехало к знакомому белому дому, когда уже почти стемнело. Алекс расплатился с водителем, прошел по дорожке и позвонил. Долго не открывали. Он снова позвонил. Наконец, послы­шались шаги, дверь распахнулась. На пороге стоял отец Мары.

- Ну, что ж, - сказал он, - я ждал вас. Заходите.

Алекс молча прошел в ярко освещенный просторный холл и ос­тановился.

На стенах по всему холлу были развешаны фотографии. Малень­кие и большие, цветные и черно-белые. И на большинстве - Мара. Отец тщательно запер входную дверь и повернулся к Алексу.

- Как все хорошо получилось, - сказал он, почему-то улыбаясь, - Вы пришли сами, мне не нужно вас искать.

Алекс молчал, разглядывая фотографии.

- Это она в школе, - сказал отец, проследив за его взгля­дом. - А этот юноша - ее первая любовь. Он был хорошим мальчи­ком, хотя, конечно, до вас ему далеко... - он хмыкнул.

Алекс не отозвался.

- Это ее мать - продолжал отец Мары - Она ушла от меня.

Она... Я даже не знаю где она сейчас...

- А это Мара... в подвенечном платье. Видите, какое красивое платье, - он тихо засмеялся. - Она ради платья готова была выйти замуж. Но перед самым венчанием она передумала и сбежала. О, боже мой, какое это было красивое платье! Все мужчины, которые видели её в этом платье, страшно завидовали, что у меня такая красивая дочь. Мне и то­му, кому они думали, она будет принадлежать. А вот и он. Видите? Ничего особенного. Такая у него была физиономия, когда он узнал, что Мара сбежала. Как он возмущался... Но я уже тогда чувствовал, что у нее другое предназначение, чем рожать детей и возиться на кухне.

- Мне нужно с ней поговорить, - сказал Алекс.

- Не правда ли, маленький музей? - не отвечая, спросил отец - Музей героини, маленький, но правдивый. Не всем же строить пирамиды и мавзолеи. Тут вся ее жизнь. Она достойна памяти. Как жаль, что она промахнулась...

- Может быть вы, наконец, скажете, где Мара? - перебил Петровски. - Она дома?

Отец Мары осекся, долго внимательно изучал Алекса, потом почему-то шепотом сказал:

- Он... он меня спрашивает где она!? Он, убийца моей доче­ри... Моей Мары. Он имеет наглость... Что ты хочешь, чтобы я сказал? Как её зверски сожгли твои палачи? Это ты хочешь услышать?

- Зачем вы мне рассказываете сюжет телесериала? - сцепив зубы, чтобы не наорать на человека, сказал Алекс - Это... Это игра... Случилось несчастье, кто-то подменил патроны. Я был ранен. Я хочу ее видеть. Я люблю вашу дочь и должен с ней поговорить.

- Мары больше нет, - заглядывал Алексу в глаза, медленно и четко заговорил отец. - Ты понимаешь это. Её больше никогда не будет! Её убили по-настоящему! Это не игра - это жизнь.

- Вы сумасшедший! - понял Алекс. - Вы просто сумасшедший...

- Нет, это ты сумасшедший, - зло говорил отец. - Посмотри на себя в зеркало. Кто на тебя оттуда смотрит!? А? Ленин!!! - с торжеством прокричал он. - Не лги, что ты не знал о ее смерти...

- Что происходит? - тихо спросил Алекс, потом словно оч­нувшись, подскочил к отцу Мары, схватил его за отвороты пиджака: - Что происходит? Где Мара? Что с ней?

Отец беззвучно заплакал.

- Это ты убил ее, - наконец с трудом выдавил он из себя.

- Нет, - сказал Алекс, с ужасом глядя на отца Мары и понимая, что Мара действительно мертва. - Нет! Я любил её. Я любил её. Это не я... Я не убивал. Это они убили её. Продюсеры, Томас, консультанты... тот, кто придумал весь этот сериал. Да... это он... тот, кто придумал всё это,.. он убил. Это не я... Понима­ешь!? - доверительно шептал он отцу.

- Это ты приказал ее убить, - настойчиво повторил тот.

- Нет!

- Не лги. Без твоего приказа или молчаливого одобрения там ничего не делается. Ты всегда умывал руки. И с царем... А твои любимые слова: «Не я их убиваю - убивает революция». Чистеньким хочешь быть. Убивать чужими руками миллионы... Как ты не равно­душен к чужому мнению, как заботишься о своей репутации, как хо­чешь, чтобы потолки говорили о тебе только хорошее...

- Это ложь... Я об этом никогда не думал.

- Она тебя никогда не любила... - не слушая его, говорил отец. - Она была очень доброй, мягкой, поэтому она жалела тебя, но иногда ей нестерпимо хотелось тебя убить. Раз она даже приш­ла к тебе в Кремль, чтобы там сделать это, но не смогла...

- Потому, что любила меня...

- Не убеждай самого себя. Она не могла тебя любить потому, что ты сам никого не любишь, - со злорадством сказал отец Мары.

- Ложь, - зловещим шепотом произнес Алекс. - Я любил ее, и она любила меня. Мы хотели пожениться. Что вы вообще обо мне знаете, чтобы говорить, что я не умею любить? Когда я был ма­леньким мальчиком, я любил всех людей, я верил в Бога и верил в людей, а они убили моего брата Сашу, хотя он не совершил ни­какого преступления. Они убили его только за мысль о преступлении. Только за мысль! Они его убили, подвесили, как кошку, у не­го вывалился язык, он хрипел, обмочился... чудовища! Сами в это время сидели в ресторанах или орали, или в поту сношались, или жрали, а брат висел на разорванной шее... Потом от нас отвернулись все. Почти все. Отвернулись, как от прокаженных. И даже те, кто не отвернулся, не любили нас, нашу семью, меня. В лучшем случае терпели. И мы бежали из горо­да... Когда я поступил в Казанский университет, я был одинок, я был одинок, как... Эти длинноволосые разночинцы увидели во мне революционера. Они боготворили великомученика Сашу, и часть этой любви досталась мне. И неужели я мог ответить равнодушием на столь явную любовь этих, пусть и недалеких, людей. Я любил их. А когда случился бунт в университете, меня, конечно, вышвыр­нули первым. Лишили любви. Но, где бы я ни был, я работал, много работал, стараясь стать вровень с тем, что ожидали видеть во мне люди, которые любили меня. Затем меня сослали в Сибирь. Объя­вили преступником. Эти ничтожества, стоявшие у власти, царские чиновники. Кто они? Кто дал им право унижать меня? Отнимать у меня волю? Я не вещь! Я не раб! Они убили моего брата, мою кровь, мою любовь, нашего Сашу. А теперь принялись за меня?! Чтобы ли­шить меня любви людей, чтобы не дать мне самому любить! Не по­лучилось! Я разрушил их империю. Да, я разрушитель. Да, я раз­рушу весь их мир до основания для утоления моей страшной боли - отвергнутой любви. - Алекс замолчал, тяжело дыша.

- Ты развратил людей - с ненавистью сказал отец Мары - ты развратил целую страну. Моя дочь понимала это и поэтому подме­нила патроны. Но ты живуч. Что ж, я сделаю то, что не смогла сделать она. Я знал, что ты придешь, - он достал пистолет и на­правил на Алекса. - Я ненавижу тебя.

- Я никого не развращал, - со странной улыбкой глядя на отца, медленно сказал тот. - Я всего лишь аккумулировал низмен­ные инстинкты толпы. Думаешь, я крикнул «Грабь награбленное»? Нет? Это толпа крикнула! Толпа хотела этого, и я просто-напросто произнес то, о чем все мечтали. В этой дикой, варварской стране очень тяжело строить коммунизм. Но мы его построим. Мы разрусачим русский народ...

- У тебя ничего не получится, - перебил его отец. - Я убью тебя.

- Зачем? - спросил Алекс - Зачем ты хочешь убить меня? Всю жизнь меня хотели убить, если не физически, то душевно. Я ни в чем не виноват. Я потерял все. Почему так ужасны люди, я боюсь смотреть правде в глаза, я боюсь жизни. Она чудовищна потому, что люди чудовищны, хотя и слабы, и плачут, но все вместе они делают одно - гигантское чудовище, именуемое жизнью. Люди нич­тожны. Я не верю в человека, хотя всегда хотел встретить и лю­бить человека. Я любил твою дочь. Они снова убили мою любовь - Мару. Я разрушу любой мир, где нет для меня любви, до основанья!- Он неожиданно бросился к отцу Мары, раздался выстрел, что-то упало, разбилось. Алекс, морщась от боли, выкручивал руку отца. Тот отчаянно сопротивлялся, но силы были не равны.

- Убить?! Меня?! Нет! Никому это не удастся! - сказал Пет­ровски, пряча пистолет в карман. Отец Мары, хватая ртом воздух, без сил опустился на пол.

Алекс отвернулся и еще раз оглядел холл. Со всех сторон с фотографий смотрела улыбающаяся Мара.

- Как жалко - тоскливо сказал он - Как невыносимо жалко. - Он снова посмотрел на отца. - Ты лжешь! Она любила меня... Я не виноват в ее смерти.

Алекс резко повернулся и вышел.

Отец Мары остался сидеть на полу, уставившись пустым взгля­дом на входную дверь.

Церковь была заперта. Петровски несколько раз в ярости уда­рил ногой в ворота. Никто не отозвался. Он присел на паперти, сжав голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону.

Неожиданно дверь тихо отворилась, в проеме возник священ­ник.

- Вы? - с удивлением спросил он.

- Я - выдохнул, поднимаясь Александр.

Священник посторонился. Они вошли в пустой храм. Посмотре­ли друг на друга.

- Я все знаю - тихо сказал священник - Я молился за упокой ее души, хотя она и была неверующей... Я рад, что вы пришли ис­поведаться. Богом мне данной властью...

- Я не исповедоваться пришел, - прервал его Алекс, помол­чал и спросил: - Это Богом данной властью ты убил ее?

Священник, не мигая, смотрел на него, потом, не ответив, по­вернулся и пошел к алтарю. Зачем-то оглянувшись на двери храма, Алекс пошел за ним.

- Взгляни на себя! - сказал, поворачиваясь, священник. - Кто ты? Тебя нет? Ты - игрушка, ты не можешь остановить поток мерзости. Теперь надо искать виноватых? Да? Ты чистенький? А все остальные? Куда девалась ваша европейская воспитанность?.. Вы орали на всех перекрестках: «Это было давно, в России, они вар­вары, они устроили резню, большевики - монстры!» Вы все - мон­стры! Вы все - большевики! Не надо валить на кого-то всю вину. На худой конец вы могли сыграть эту историю и остаться людьми...

- Я... я остался человеком, - дрожа то ли от злости, то ли от волнения, сказал Алекс, - хотя вы сделали все, чтобы мы каж­дый день, как марионетки...

- Да, как марионетки! - прервал священник. - Это ты не ужас­нулся и продолжал играть и играть! Вместо того, чтобы остановить­ся и сказать: хватит! Я видел удовольствие на всех ваших лицах уже много месяцев подряд. Вы сгораете от похоти и эгоизма. Вы наслаждаетесь, вы кто угодно, только не настоящие творения Божие.

- Ты убил ее! Ее нет! Ее не будет! - Алекс заплакал от бес­сильной ярости, достал пистолет.

Священник с удивлением смотрел на оружие.

- Я убью тебя, сатана, - продолжал Алекс. - Зачем, зачем понадобилось придумывать такое?! Кто дал тебе право так иску­шать людей?! Почему ты сделал это?!

- Да потому, что это должно было стать уроком, назиданием человечеству, - страстно сказал священник. - Я думал, потому что любил всех вас, что если все увидят, проживут и поймут то прошлое, то отвернутся от насилия и тогда...

- Ты лжешь... Почему же ты продолжал принимать в этом учас­тие, почему же ты не остановил это... это все.

- Я понял, что вы все чудовища, только живете в хороших домах, раскатываете в блестящих машинах, но случись что-нибудь, вы превратитесь в стадо очумелых палачей. Вы сорвали с себя маски - устало и безнадежно сказал священник - Я просил, чтобы Господь остановил всю эту вакханалию сатанинских страстей, что­бы он вразумил вас, чтобы не было крови. Но он отвернулся от вас... Он отвернулся от вас... Я не хотел крови... Как Бог свят. Я не хотел крови.

Алекс, с ненавистью глядя на священника, поднял пистолет.

- Не стреляй в храме? Прошу! - сказал священник, глядя в черную дырку ствола. - Все бесполезно, никто не покается... Все бессмысленно. Боже мой, помоги мне?

- Ты убил! - в ярости крикнул Алекс и выстрелил. Он нажи­мал и нажимал на курок, пока не выпустил в священника всю обой­му. Летели золотые щепы от царских врат алтаря, сыпались стекла из киотов, визжали пули, отлетающие рикошетом от стен храма. Священник лежал перед алтарем. Он был мертв. Из алтаря, еле слышно доносился звук работающего телевизора. Алекс прислушался:

- И на коварный выстрел агента капитала в любимого вождя, товарища Ленина, мы ответим десятками, сотнями, тысячами выстре­лов во врагов трудящегося человечества.

Алекс обернулся. Взгляд его пробежал по иконам Богоматери, Святого Николая Чудотворца и другим, названия которых он не знал. Потом поднял голову к куполу: молчаливый старик смотрел на него сверху. Алекс улыбнулся и уже спокойно спрятал пистолет под плащ. Походкой человека, который знает куда идет, подошел к бо­ковой двери, оглянулся по сторонам, застыл на секунду и скрылся в темноте, окружившей храм.

- О, боже мой, Алекс, ты же обещал! - бросился ему навстре­чу Томас, едва Петровски переступил порог телецентра - Куда ты исчез? Мы звонили жене, обыскали все... Врачи в панике... Все сходят с ума. Где ты был?

- Я не опоздал, - сказал Алекс, бросив короткий взгляд на часы. - Не вижу причин для беспокойства... Где был? - он усмех­нулся. - В бардаке был. Понял? Эти бабы из восемнадцатого года мне осточертели. Современные лучше. Пошли! Все собрались?

Они прошли, изредка кивая знакомым по одному коридору, по другому, поднялись на лифте, снова коридор, один, другой, тре­тий, снова лифт.

Наконец, Томас распахнул какую-то дверь:

- Входи.

В большом кабинете, одна из стен которого состояла из де­сятков экранов, собралось несколько человек из руководства теле­сериала. Продюсеры, режиссеры, консультанты. Некоторых Алекс просто не знал.

- Ну, что ж, - сказал Петровски, энергично проходя через весь кабинет и удобно устраиваясь в кресле. - Хорошо. Все в сборе. Начнем. Я слушаю вас.

Все молчали.

- Как вы себя чувствуете. Алекс? - нарушил, наконец, молча­ние человек средних лет, с уставшими, умными глазами.

- Прекрасно, - сказал Алекс. - Но давайте о деле.

Человек с уставшими глазами кивнул и, еще раз оглядев всех собравшихся, сказал:

- Ну, что ж, Томас, начнете вы.

- Да... - Томас откашлялся. - Алекс, мы - на грани закрытия сериала.

- Ну, ну, - иронично сказал Петровски.

Томас удивленно вскинул на него глаза и продолжал:

- Мы знаем, что это грандиозный скандал, что это просто ка­тастрофа, но у нас нет другого выхода. То, что произошло с то­бой, это не несчастный случай. Они убили Фанни... - он запнулся, - Мару. Убили по-настоящему.

- Как это произошло? - голос Алекса был спокоен.

- Застрелили, потом сожгли... По сюжету... Извини.

- Значит Мальков?

- Да.

- Продолжай.

- Это не все, Алекс. Мы не имеем никаких сведений от царя и его семьи.

- Они убили всю семью или только Филиппа? - сухо и делови­то спросил Алекс.

- Нет, Алекс, нет... Пока нет. Но это может произойти в лю­бой момент... Сцена убийства прошла очень сильно... И вот те, которых, так сказать, убили, не вернулись оттуда. Вначале мы не придали особого значения, думали... накладка, но потом забеспо­коились. Начали звонить... После долгих переговоров с этим пси­хом Юровским, буквально на днях, мы все же поговорили с Филиппом, и он сказал, что и он, и вся семья не хотят возвращаться. Мы думаем, что они его заставили. Его жена звонит каждый день. Пока она верит тому, что мы врем. Но это не может долго продолжаться.

- Завтра будет поздно!? - зло усмехнувшись, сказал Алекс. - Так что же вы болтаете... Соедините меня с Юровским.

Человек с усталыми глазами внимательно посмотрел на Алек­са, потом кивнул, набрал номер и протянул ему трубку.

- Товарищ Юровский? У аппарата Ленин. Немедленно освободи­те царскую семью и постарайтесь их незаметно, я говорю незамет­но, вывезти ,- чуть картавя приказал в трубку Петровски. - Что? Да, это мой приказ. Если хоть один волос упадет с их головы, вы ответите по всей строгости революционного закона.

ПУСТАЯ КОМНАТА

Юровский прикрыл трубку рукой, усмехнувшись сказал стояв­шим рядом Войкову и Белобородову:

- Они там, в Кремле, по-моему, с ума сошли, - и добавил ше­потом: - Ленин требует их выпустить, - он кивнул ни сидевшую ил диване царскую семью - Хе, сначала, значит, их при попытке к бег­ству, а теперь...

- Стой, Юровский, - медленно сказал Войков - погоди. Спро­си еще раз, кто это.

Он лихорадочно принялся переключать каналы телевизора. На­конец, нашел то, что ему было нужно: на экране Ленин полулежал в кресле аккуратно, как ребенка, прижимая к себе больную руку, и что-то говорил Дзержинскому.

Юровский, держа трубку у уха, согласно кивал головой. Вой­ков ткнул его в бок и кивнул на экран. Юровский нехорошо улыб­нулся и сказал:

- Ах вы суки, с кондачка решили взять. Не выйдет! - и бросил трубку на рычаг.

Через несколько секунд телефон снова зазвонил. Филипп рванулся к аппарату, схватил трубку, крикнул: - Это я - но подбежавший красноармеец ударом кулака сбил его с ног, угрожающе поднял штык.

Юровский взял трубку, недолго послушал и, угрожающе бросив:

- Я те дам, товарищи, мразь белогвардейская! - нажал на ры­чаг.

- А ты, если еще раз подойдешь... - предупредил он Николая II, многозначительно помолчал и вышел.

Алекс положил трубку. В кабинете была тишина. Все вопроси­тельно смотрели на Петровски.

- Почему вы не переговорите с моим двойником? - спросил он.

- Они не подзывают его к телефону. Там вообще последнее время никто не подходит к телефону. К тому же он у них не имеет никакого веса. - сказал кто-то - Мы пробовали послать туда вер­толет, но его обстреляли.

- В резервации появились боевые патроны, Алекс, - сказал То­мас.

- Неплохо, - сказал задумчиво Алекс.

- Нам не до шуток, Алекс, - сказал человек с умными глазами. - По сценарию уже арестовано несколько тысяч заложников. Скоро они начнут террор. Они будут их уничтожать на глазах всего мира. И я... и мы подозреваем, что они будут уничтожать их по-настояще­му. Вы знаете, Алекс, сколько миллионов в резервации, и если начнется всеобщая резня...

- О чем же вы думали раньше?

- Нас предупреждали психологи, что актеры могут заиграться, - встрял Томас. - И мы сделали все, чтобы этого не произошло, но кто же мог предположить... Алекс, ты должен что-то предпринять.

Алекс молчал.

- Алекс, вы должны нам помочь, - сказал главный. - Только вы можете их остановить. Вы - Ленин, Алекс?! Вы - полновластный диктатор. Они не посмеют пойти против вас... Хотя бы несколько месяцев... Сериал все равно придется прекратить. Но дайте нам хотя бы несколько недель. Мы начнем выводить людей, мы подгото­вим зрителей...

- Хорошо - перебил Алекс, прищурившись и изучающе глядя главному в глаза.

- Алекс, - благодарно сказал тот, поднимаясь, - хотя бы нес­колько недель... Мы понимаем, что ваши раны...

- Мои раны здесь не при чем, - отрезал Алекс. - И не стройте иллюзий... Просто наши цели на время совпали.

- Что? - переспросил главный.

- Ничего. Просто вхожу в образ, - сказал Алекс, усмехнувшись. - Приготовьте костюм, я вылетаю туда немедленно.

ПУСТАЯ КОМНАТА

Ленин был один. Зазвонил телефон.

- Ну, что там, Алекс? - опросили из телецентра.

- Пока ничего. Был тут... один, я его послал за дублером, но тот пока не приходил.

- Они сейчас заседают. Обсуждают, как осуществить террор...

- Знаю, - раздражённо перебил Ленин. - Здесь есть телевизор. И перестаньте звонить каждые пять минут, - и он зло бросил трубку на рычаг.

- О чем это вы? - вкрадчиво спросил Свердлов, неожиданно возникший за спиной.

- Здравствуйте, Яков Михайлович, - сказал Ленин, поворачиваясь и не отвечая на вопрос, - я вернулся.

- Я вижу... Зачем? - так же вкрадчиво поинтересовался Свердлов.

- Что? - переспросил Ленин, внимательно вглядываясь в его лицо.

- Я спрашиваю: зачем вы вернулись?

- Интересно... интересно... слушаю вас, - задумчиво произнес Ленин.

- Нам вы не нужны. У нас есть Ленин.

- Он - Ленин?! Мой дублер - Ленин?! Вы заговариваетесь, любезный. Он - пешка! - сказал Ленин зло.

- Нам и нужна пешка, - со злорадством воскликнул Свердлов.

- Ну, что ж, - Ленин неожиданно усмехнулся, - этого следовало ожидать. Получили власть и не собираетесь ей делиться... Вы способные ученики...

- У нас был хороший учитель, - парировал Свердлов.

- Но вы просчитались!

Свердлов покачал головой.

- Не думаю. Вам придется покинуть резервацию.

- И не подумаю, - Ленин демонстративно подошел к дивану и сил.

- Нам придется применить силу.

- Ну, что ж, попробуйте...

Свердлов подошёл к двери, открыл её, вошли чекисты.

- Арестуйте его, - бросил Свердлов.

Чекисты замялись. Ленин усмехнулся.

- Немедленно вызовите врача! - Ленин встал и подошел к чекистам вплотную. - Товарищу Свердлову плохо. Он не в себе... Бредит...

- Нет, он не бредит, - раздался голос Троцкого. В «пустую» комнату входили члены ЦК большевиков. В комнате повисла пауза. Первым нарушил молчание Ленин:

- Итак, все в сборе, - сказал он, обходя словно строй: Зиновьева, Бухарина, Сталина, Стасову, Дзержинского, Троцкого, Коллонтой, Каменева, Свердлова, внимательно оглядывая каждого из них. - Я прибыл сюда, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие...

- К нам едет ревизор, - хохотнула Коллонтай.

- Да, товарищ Коллонтай, - тихо сказал Ленин и подошел вплотную.

- Мы не намерены вас слушать, - вмешался Каменев.

- Придётся, - отрезал Ленин. - Иначе вас всех здесь не будет.

- Ну-ну - иронично произнес кто-то.

- И позвольте вас спросить, товарищи революционеры, - словно не слыша, продолжал Ленин, - почему вы не выпускаете из «резервации» царскую семью?

- А почему мы должны отвечать вам? - спросила Коллонтай.

Ленин брезгливо, как от мухи, отмахнулся от вопроса.

- Так вот, вы заигрались, - четко сказал он. - В телецентре паника, и если вы немедленно их не отпустите, телесериал будет прекращен... И вы все перестанете существовать.

- Товарищи, что случилось? Владимир Ильич ждет вас... - сказала Крупская, входя в «пустую» комнату и застыла с открытым ртом.

Ленин рассмеялся:

- Нет, Надя, это ты мне объясни, что случилось? Стоило отлучиться, как все спятили. Ты знаешь, что затеяли наши друзья? Нет?

Крупская закрыла рот и покачала головой.

- Ну, что ж, я тебе расскажу - сказал Ленин, но рассказать он не успел.

- Товарищи, нельзя же так... Я жду всех, надо работать, - раздраженно сказал дублер Ленина, появляясь в дверях.

- Ну, наконец-то... - Ленин подошел к нему, пожал руку - Что ж, спасибо... Вы хорошо поработали.

Зазвонил телефон. Бухарин подошел, снял трубку, послушал, сказал нерешительно: - Ленина...

Все молчали, глядя на Ленина и его двойника. Ленин усмехнулся, быстро подошел, взял протянутую трубку.

- Да... дублер будет готов через час покинуть резервацию... Царская семья тоже будет освобождена... Да... Да... Ждите, - он положил трубку.

- Да уберите же кого-нибудь из них! - вдруг истерично закричала Крупская, тыча рукой в двух Лениных.

- Прекрати, Надя! - строго сказал Владимир Ильич, повернулся к дублеру: - Идите на площадку, - приказал он. - Через полчаса возвращайтесь, я вас сменю. А сейчас идите. Нам нужно поговорить.

- Не-е-т! - зловеще протянул Свердлов. - Мы не позволим здесь хозяйничать и...

- Подождите, - перебил сердито Зиновьев. - Идите, - бросил дублеру. Тот помедлил и вышел. Зиновьев продолжал, обращаясь к Ленину: - Хорошо мы выполним ваше условие. Царская семья может уехать, но вы все равно должны нас покинуть.

- Нет, это исключено, - отрезал Ленин. - Решайте... в телецентре ждут моего звонка.

- Мы предусмотрели этот вариант, - сказал Троцкий. - Пусть отключат телевидение. Мы не нуждаемся в них, чтобы завершить дело, начатое нами. И тысячи, сотни тысяч бойцов умрут, но не сдадутся.

- Поберегите свой ораторский талант. Лев Давидович, - воскликнул Ленин и возбужденно заходил по комнате... - И это говорит главнокомандующий войсками республики... Невероятно... Какая близорукость... Неужели вы не понимаете, что будете сметены, уничтожены в течение, я не говорю дней, часов... Буря в стакане воды...

- У нас нет другого выхода, - сказал Бухарин.

- Чушь! - вскричал Ленин - Вредная чушь. У нас есть другой выход? Наша цель - мировая революция и мы её совершим, вместо того, чтобы становиться самоубийцами, как хочет Троцкий.

- Перестаньте... Что вы, наконец, предлагаете, - выкрикнул кто-то.

- Для начала, я предлагаю перестать стрелять во врагов настоящими патронами.

Все возмущенно зашумели.

- Бывшие корниловцы и прочая контрреволюционная сволочь, те, кто были «убиты» снова проникают в «резервацию» и снова начинают борьбу против нас... Мы не можем это терпеть!! Мы не будем это терпеть!! - выпалил Дзержинский.

- Придется терпеть! - отрезал Ленин. - Вы не только выпустите царскую семью, но и прекратите убивать по-настоящему. Вы будете тише воды и ниже травы... Пока... Пока мы не будем готовы выдвинуть всем этим дерьмовым демократам ультиматум: немедленное формирование всемирного правительства трудящегося и эксплуатируемого народа Земли, это первое. Немедленное уравнивание в правах всех людей и раздел имущества всех богачей среди жителей планеты. А готовы мы будем тогда, когда захватим все атомные электростанции, которые расположены в резервации или у ее границ.

- Браво, Ильич! - сказала Коллонтай и захлопала в ладоши.

- Чушь! Бред! Ерунда! - загомонили все вокруг.

- Я против этих безрассудных бредней, - крикнул Зиновьев.

- Подождите, - вмешался Троцкий. - Как вы представляете себе все это?

- Пока мы не подготовимся, - повернулся к нему Ленин, - мы будем все держать в тайне! Мы будем играть эту историю дальше. А потом мы одним ударом совершим Мировую революцию! Люди поймут нас! Миллионы безработных, голодных, бездомных, неудачников, непризнанных составляют подавляющее большинство Земли. Мы сделаем всех счастливыми. За нас будут все!

- Но вы же сами говорили, что мировая революция...

- Что я говорил?! Что?! Какое непонимание момента!! Какая твердолобость. Вы не революционеры!

- Это авантюра! Бред! Я не согласен! Подождите! Авантюра! Пусть лучше прекращают всё это! Перестаньте! - кричали, негодовали сразу все вместе.

- Я всё понял, - тихо, с горечью сказал Ленин. - Вы трусы!

- Это возмутительно, - закричал Зиновьев.

- Мы не трусы! - на щеках Дзержинского расцвели красные пятна.

- Да-да, - как бы про себя говорил Ленин, кивая головой.

- Ложь! Мы не трусы!

- Ну, что ж… - Ленин продолжал как бы в недоумении кивать головой. - Выбирайте. Если я не позвоню через 10 минут...

- Это шантаж?! - крикнул Зиновьев.

- Шантаж?! - ярости сказал Ленин - Да, шантаж!! А вы как думали! Что я позволю, чтобы на моих глазах гибло дело моей жизни. Мои идеи, мои мечты. Тогда уж лучше и мне перестать существовать.

- Это черт знает что! - воскликнул кто-то.

- Постойте, - сказал Бухарин, - ну, предположим... мы согласимся. Предположим, мы начнем... А что потом?

- Главное, ввязаться в драку, а потом посмотрим, - отрезал Ленин. - Потом у нас будет решающий аргумент! Потом мы будем диктовать условия.

- Это авантюра, - в отчаянии повторил Каменев.

- Даже если это авантюра, она мне нравится, - задумчиво сказал Троцкий.

- Довольно!! - воскликнул Ленин. - Я требую голосования!!!

Члены ЦК выходили из «пустой» комнаты. Ленин бросил:

- Товарищ Дзержинский, задержитесь.

Когда они остались одни, жестко сказал:

- Мы не должны повторить октябрьскую ошибку. Каждый шаг Каменева и Зиновьева должен быть под контролем. За это вы несете личную ответственность. У меня все...

Когда Дзержинский вышел, Ленин без сил опустился на диван и сидел долго, уставившись в стену.

Когда в дверях появился комендант Кремля Мальков, Ленин не обернулся. Мальков молчал. Молчал и Ленин. Мальков попытался что-то сказать, но из горла у него вырвались только невнятные звуки. Ленин встал, в упор посмотрел на Малькова, сделал лаг. Комендант рухнул на колени, заплакал, схватил его руку и начал торопливо целовать. Ленин молчал, потом брезгливо вырвал руку, тщательно вытер о пиджак и вышел. Мальков стоял на коленях и плакал.

На телецентре на всех мониторах шел сериал.

- А мне больше всего нравятся эти любовные истории, - сказала ассистентка по электронному монтажу режиссеру. - Это так трогательно. Вокруг черт знает что творится, а они любят друг друга, - и она кивнула на экран, где Александр Блок читал своей жене Любе поэму «12» - «В белом венчике из роз впереди Иисус Христос...»

- Как думаешь, она уйдет от него? - спросила ассистентка.

- Не знаю. Я вообще не понимал их. Любит её Блок или не любит, да и она то к одному ездит, то к другому возвращается.

Шло заседание ЦК. К Ленину подошел Троцкий с улыбкой на тонких губах, положил перед ним листок. Ленин пробежал глазами написанное, медленно встал, прошел к одной из телекамер. Лицо Ленина со знаменитым взглядом исподлобья заполнило весь экран.

- Что происходит? - недоуменно спросил кто-то в аппаратной телецентра.

И как бы в ответ на этот вопрос, Ленин сказал:

- Я, Владимир Ульянов-Ленин, хочу обратиться ко всем жителям Земли, ко всем, кто видит меня сейчас. Люди, поверьте мне - я хочу вам счастья! Я знаю, как построить новый мир. Мир справедливости и добра, хоть сам я несчастлив. И мы построим такой мир. И сделаем его справедливым и счастливым. Но за счастье надо платить. И мы готовы платить. Мы готовы к огромным жертвам. Но мы хотим, чтобы нас видело все человечество, и чтобы весь мир проникся нашими идеалами. И сейчас я хочу предупредить, что жертв будет еще больше, если руководство телесериала прекратит его трансляцию. Я хочу предупредить политических лидеров всех стран, что в наших руках находятся все атомные электростанции, расположенные в резервации. И мы не задумаемся ни на секунду, чтобы взорвать их, если кто-нибудь попытается отнять у нас право дать счастье человечеству. Мы погибнем, но вместе с нами погибнет этот несовершенный мир. Мы начинаем борьбу с объявления непримиримой войны нашим врагам. Игра кончилась - начинается жизнь.

- Ну Алекс, во дает!!! - в восхищении сказал какой-то осветитель.

- Смотрите, смотрите! - закричал режиссер, в ужасе глядя на экран монитора, где возникли титры: «Пятигорск 18 октября 1918 года». - Это не игра, это...

А на экране была преисподняя: При свете факелов и костров одного за другим рубили заложников. Чекист Анджиевский, молодой человек, 23 лет, в лихо заломленной фуражке, стоял у плахи, широко расставив ноги...

- Товарищ Анджиевский, надо б поторопиться, больно много этих, там, - указал на подвал комиссар в пенсне.

- Чека, товарищ комиссар, не спешит, а вершит народный суд - хлестко заметил Анджиевский.

- О, господи, это же... - в ужасе вскрикнула одна из ассистенток.

А на экране: из подвала вывели двоих - одного худого, седого, согбенного, в золотых очках и френче без погон; тысячная обезумевшая толпа «зрителей» улюлюкала, свистела; неуверенной походкой, подошел седой человек к плахе и, дрожа, стал опускаться на колени. Тогда толпа, как один разъяренный зверь, придвинулась ближе, и кто-то заревел: «Рузский! Голову ровней, снимай очки...»

- Нет! - закричала женщина в студии. Мужчины онемели. Томас лихорадочно набирал номер телефона, ничего не получалось, руки дрожали.

- Бред, бред... - бормотал Томас.

- Нет! - визжали со всех концов студии. - Нет! - бежали, не разбирая дороги, вон, отсюда, только бы не видеть, женщины и мужчины.

А на экране продолжалось: к плахе направился второй, сумрачный, бледный, смотря прямо в лицо Анджиевскому. Генерал царской свиты Радко-Дмитриевич не задрожал и перед топором.

В студии уже не кричали, но словно загипнотизированные кролики не могли отвести взгляды от телевизоров-удавов.

...Анджиевский показал отрубленную голову толпе и громко сказал:

- Так будет со всеми империалистами.

А из подвала выводили все новых и новых приговоренных, и ревела толпа, и катились головы, и земля уже не принимала крови, и палач вытирал пот, и снова рубил, рубил, рубил, рубил, рубил, рубил, рубил...

1989-1991 гг.

Обсудить на форуме

[НА ГЛАВНУЮ]

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru
COPYRIGHT PEOPLE NATIONAL PARTY 2003